Волконик – Сломанные частоты (страница 2)
Она отвечает через три секунды:
Мне семнадцать, я учусь в обычной московской школе, хотя полгода назад сидела на домашнем обучении. Мама настояла на возвращении. Сказала: «Ты не можешь всю жизнь просидеть в четырёх стенах». Я не спорила. Спорить с мамой, когда ты её не слышишь, — занятие для самоубийц. Она плачет, а ты видишь только дрожащие плечи и не знаешь, что сказать.
В школе я — девочка с «особыми потребностями». Учителя говорят громче, чем нужно (как будто это поможет), одноклассники отводят глаза, а некоторые (Дима Королёв, привет тебе) показывают средний палец и смеются. Я читаю по губам достаточно хорошо, чтобы понять: «Эй, глухая, ты чё, не слышишь?» Остроумно. Триста лет такой шутке.
Собираюсь за десять минут. Джинсы, чёрный свитер, кроссовки. Волосы собираю в пучок — не потому что модно, а потому что не хочу, чтобы они щекотали лицо. Когда ты не слышишь, каждый неожиданный тактильный контакт — это как удар током.
Наушники. Всегда с собой. Не чтобы слушать музыку (ирония судьбы), а чтобы все вокруг думали, что я слушаю. Глухой человек в наушниках — это нормально. Глухой человек без наушников — это диагноз, который видно.
Выхожу из подъезда. Октябрь, утро серое, сырое, небо похоже на старую простыню. Листья шуршат под ногами — я не слышу шороха, но чувствую, как они хрустят под подошвой. Запах мокрого асфальта и бензина. Дворник скребёт лопатой по асфальту — вибрация идёт через землю, через подошву, через пятки. Я уже научилась различать вибрации: шаги человека (тяжёлые, редкие), колёса машины (ровные, частые), хлопанье двери (резкое, короткое).
Это не слух. Это эхолокация для бедных.
До школы пятнадцать минут пешком. Я иду по маршруту, который знаю наизусть. Поворот у жёлтого дома, перейти дорогу на зелёный (вибрация от светофора не меняется, но я смотрю на сигнал — не полная дура), обойти лужу у остановки. Мир вокруг — немая картина. Люди разговаривают, но я вижу только шевелящиеся губы и жесты. Иногда мне кажется, что я смотрю кино без субтитров. Скучное кино.
Мира ждёт у входа в школу. Рыжая, как пожарная машина, кудри торчат во все стороны. На ней ярко-розовое пальто, которое видно за километр. Она что-то говорит — я вижу движение губ, но разбираю только первое слово.
— Привет, — говорю я, подходя ближе.
Она улыбается и показывает на свою сумку. Там что-то шевелится.
— Что это? — я прищуриваюсь.
Мира достаёт из сумки котёнка. Маленького, чёрного, с огромными жёлтыми глазами. Котёнок открывает рот — наверное, мяукает, но я не слышу. Зато вижу, как у него вибрируют усы.
Мира жестикулирует. Я читаю по губам: «Подобрала вчера у метро. Замёрз. Назовём Тиша».
— Ты серьёзно? Тиша?
Она кивает и протягивает котёнка мне. Я беру его — он лёгкий, как пачка масла, и тёплый. Котёнок трётся носом о мою ладонь, и я чувствую вибрацию — очень слабую, высокую, как комариный писк. Наверное, он мурлычет.
И тут я делаю то, чего не делала уже год. Я закрываю глаза. И прижимаю котёнка к уху.
Мира замирает. Я знаю, как это выглядит со стороны — глупая девчонка прижимает кота к мёртвому уху. Но я не проверяю слух. Я проверяю, не вернулась ли та способность. Видеть музыку.
Ничего. Только тепло. И вибрация, которая не превращается в цвет.
Открываю глаза. Мира смотрит на меня с тревогой.
— Всё нормально, — говорю я. — Просто хотела проверить.
Она не верит. Я читаю по губам: «Тоскуешь?»
Я не отвечаю. Потому что ответ — «каждую секунду». Но я не могу произнести это вслух. Слова превращают тоску в реальность.
Первый урок — литература. Мы проходим «Преступление и наказание». Учительница, Марья Ивановна, говорит медленно и артикулирует, как диктор на радио. Я читаю по губам, но через десять минут устаю и начинаю смотреть в окно. Дождь по стеклу — я не слышу капель, но вижу, как они бегут вниз, и почему-то это меня успокаивает.
В конце урока Марья Ивановна объявляет что-то. Я не успеваю прочитать. Поворачиваюсь к Мире: «Что?»
Та пишет в телефоне:
Я смеюсь. Вслух. Громко. Весь класс оборачивается. Марья Ивановна неодобрительно поджимает губы.
— Проект по музыке, — говорю я. — Мне. Которая не слышит.
Кто-то хихикает. Я не слышу смеха, но вижу, как трясутся плечи одноклассников. Дима Королёв с задней парты показывает большой палец вниз. Я отворачиваюсь.
Мира пишет:
Я киваю. Но внутри — то самое чувство. Когда тебя тыкают лицом в то, чего ты лишилась. Спасибо, школьная программа. Я уже и так знаю, что я сломанная. Не надо напоминать.
После уроков я иду в парк. Не домой. Не могу домой. Мама работает до вечера, в квартире тишина, и эта тишина — не 37 килограммов. Она весит тонну.
Парк осенью — пустой, мокрые скамейки, голые ветки. Я сажусь на ту, что ближе к пруду. Утки плавают — открывают клювы, но я не слышу кряканья. Просто вижу, как вода расходится кругами.
Я достаю наушники. Не те, что из пролога. Обычные. Надеваю их на голову, хотя знаю, что это бессмысленно. Просто ритуал.
И тут я чувствую вибрацию. Не такую, как от холодильника или шагов. Другую. Она идёт откуда-то слева, пульсирует, как второй пульс. Я поворачиваю голову.
На соседней скамейке сидит парень. В чёрной толстовке с капюшоном. Лица не видно — он низко опустил голову. Но я узнаю его по позе. По тому, как он сжимает пальцы в кулаки. По тому, как его плечи напряжены, будто он готовится к удару.
Кай.
Моё сердце пропускает удар. Я вскакиваю. Наушники падают в лужу.
Он поднимает голову. Те же светлые волосы, те же синие глаза с красными прожилками. Но он выглядит старше. И хуже. Под глазами — фиолетовые круги. Губы сжаты в нитку.
Он смотрит на меня. Я читаю по его губам одно слово:
— Ты.
Не вопрос. Не приветствие. Просто факт.
Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Он не двигается. Только смотрит — и в этом взгляде есть что-то, отчего у меня немеют пальцы.
Я подхожу вплотную. Он не отодвигается. Я вижу, как на его шее бьётся жилка.
Я открываю рот и говорю. Голосом, который я сама не слышу:
— Ты знал, что это случится. Ты знал, что эти наушники что я
Он перебивает. Я читаю:
— Не надо. Не здесь.
— Где?
Он встаёт. Он выше меня на голову. Смотрит сверху вниз, и в его глазах — усталость. Такая глубокая, будто ему не семнадцать, а семьдесят.
Он достаёт из кармана телефон, печатает, поворачивает экраном ко мне:
Я хочу спросить «зачем». Он уже уходит. Быстро, почти бегом. Я смотрю ему вслед, и тишина вокруг меняет свой вес. Она становится легче.
Или тяжелее. Я ещё не поняла.
Глава 2. Консерватория
Я не спала всю ночь.
Вернулась домой, скинула мокрые кроссовки у порога, прошла на кухню. Мама оставила ужин в мультиварке — тёплый, с запахом укропа. Я не чувствовала запаха, но видела пар, поднимающийся над тарелкой. Ела механически, не понимая вкуса.
Телефон Миры разрывался от сообщений:
Я написала одно:
Мира ответила через три секунды:
Я не ответила. Потому что Мира не понимала. Она не чувствовала ту пульсацию в консерватории год назад. Она не видела фиолетовый. Она не теряла слух, надев чужие наушники.
Кай был единственным, кто мог объяснить, что со мной случилось.
Я легла в 23:00. Долго смотрела в потолок, считая трещины. Тишина лежала на груди тяжёлым одеялом. Я думала о его глазах. Красные прожилки. Усталость. Страх? Нет, не страх. Что-то другое. Будто он ждал этого момента годами и одновременно боялся его.