Вольфрам Айленбергер – Время магов. Великое десятилетие философии. 1919-1929 (страница 56)

Индивид и республика

Задумано хитро. Но иначе нельзя. В конце концов, задача оратора, который со своей пышной белоснежной профессорской гривой и в академической мантии сейчас вместе с другими приглашенными гостями пел третью строфу «Песни о Германии», была иной. Состояла она, ни много ни мало, в том, чтобы за сорок пять минут в корне перевернуть общеевропейское представление о происхождении и возникновении республиканского правового государства.

Во избежание скандала необходимо говорить разными голосами и идти по разным следам. Но прежде всего – ссылаться лишь на самые благородные авторитеты. Для Кассирера они те же, что и всегда: Лейбниц – Кант – Гёте. По его убеждению, культуре, по крайней мере немецкой, для постоянного оздоровления более ничего и не требуется. Но там, где это духовное наследие подвергается гонениям и пренебрежению, разверзнется бездна варварства.

Скепсис, с каким слишком многие немцы относились к Веймарской республике, в первую очередь основывался отнюдь не на сомнениях в ее жизнеспособности. Конечно, к августу 1928 года, всего за десять лет существования, она сменила ровно десять рейхсканцлеров, однако как раз за минувшие два-три года наметился некий экономический подъем. Подлинное сопротивление проигравшей войну нации гнездилось в культурной памяти: демократическо-республиканская форма правления – таково широко распространенное мнение – была привозной идеей, укорененной в странах-победительницах: США (Декларация независимости, Bill of Rights[298]), Франции (Великая французская революция), а также, при большой исторической благожелательности, и Англии (Magna Charta[299]). Даже Швейцария имела свою Клятву в долине Рютли[300]. К созданию демократического мифа Германия почти не имела касательства. Веймарская конституция с данной точки зрения не подарок, а несчастный случай ее собственной истории. Своего рода побочный результат войны, в своем оформлении и реализации еще и тяжко обремененный репарационными требованиями Версальского договора. Истинно независимая Германия – на основании собственной исконной истории – может быть чем угодно, но только не республикой. В частности, так считал и сам рейхспрезидент, в прошлом – генерал-фельдмаршал Пауль фон Гинденбург. Проблема с Веймаром заключалась, стало быть, главным образом в исторически сложившемся представлении о себе. Больное место, и Кассирер затрагивает его в самом начале своей речи перед гамбургским Сенатом. Что подумают о философе, если он не будет разделять убеждение,

‹…› что великие историко-политические проблемы, владеющие и движущие нашим обществом, невозможно просто так отделить от тех общих главных духовных вопросов, которые ставит перед собой систематическая философия и за решение которых она неустанно боролась в ходе своей истории[301].

Что ж, первая важная часть фокуса успешно проделана. История незаметно становится историей философии, причем такой, которая, будчи историей политической, в конечном счете всегда вращается вокруг всё тех же систематических вопросов: как обстоит дело с правильным отношением между индивидом и его сообществом? Как – с отношением между истинным самоопределением и свободным, публичным использованием разума? Как – с предполагаемыми правами любого разумного существа как такового, без всяких ограничений? Для записного веймарца Кассирера всё это подлинно немецкие вопросы, по крайней мере – в том, что касается философии модерна. В таком обрамлении при точном знании источников с неопровержимой ясностью следует, что на самом деле не кто иной, как Готфрид Вильгельм Лейбниц, то есть системный философ, который ни разу прежде (да и по сей день) не был заподозрен в связи с идеей демократии,

‹…› первым среди великих европейских мыслителей открыто и решительно заложил в основу своей этики и своей философии государства и права принцип неотъемлемых основных прав индивида[302].

Придворный философ Лейбниц, кто бы сомневался! Столь же убедительно можно бы было здесь извлечь из приснопамятного цилиндра министра иностранных дел республики Густава Штреземана немецкого кролика-великана!

Отнюдь не вскользь маг источников Кассирер упоминает и о том, что соответствующий пассаж, дотоле казавшийся исследователям Лейбница едва ли достойным упоминания, взят из трактата о правовом положении рабов и крепостных. Этот трактат вовсе не ставил под вопрос саму практику, но допускал для означенных подданных определенные – безусловные – минимальные права.

От этих минимальных прав до обладающего избирательным правом подданного современного правового государства надлежало пройти несколько гигантских шагов. По Кассиреру, именно так и случилось. Импульс Лейбница, будучи переданным через Вольфа[303], повлиял в свое время на всю политическую философию Западной Европы, а затем – через Уильяма Блэкстона, британского философа права и читателя Вольфа, – и на американскую Декларацию независимости 1776 года, которая в свою очередь послужила образцом для французского Национального собрания!

Кассирер не вдается в подробные историко-филологические доказательства, но в этот день, 15 августа 1928 года, его краткая история достигает своей поистине вдохновенной кульминации – конечно же, в Иммануиле Канте:

В «Идее всеобщей истории во всемирно-гражданском плане», написанной Кантом в 1784 году, то есть за пять лет до начала [Великой французской. – Пер.] революции, как цель политической истории человечества обозначено осуществление «внутренне и для этой цели также внешне совершенного государственного устройства». «Несмотря на то, что в настоящее время имеется еще только весьма грубый набросок подобного государственного объединения, всё же у всех его членов начинает пробуждаться чувство, что каждому удобно сохранение целого; и это вселяет надежду на то, что после нескольких преобразовательных революций наступит когда-нибудь, наконец, такое состояние, которое природа наметила в качестве своего высшего замысла, а именно – всеобщее всемирно-гражданское состояние, как лоно, в котором разовьются все первоначальные задатки человеческого рода»[304]. Таким образом, это лишь повторение собственного изначального требования Канта, а не воздействие внешних мировых событий, когда он, десять с лишним лет спустя, в работе «К вечному миру» определяет первую окончательную статью договора о вечном мире в том смысле, что гражданское устройство в каждом государстве должно быть республиканским. Ибо только такое устройство, по его разумению, отвечает идее «изначального договора», на котором, в конечном счете, должно зиждиться всё правовое законодательство народа[305].

Американская конституция, Французская революция, Веймарская республика – всё обосновано по новому, исконно немецкому образцу! И не только они, заодно и по-прежнему вызывающая споры в стране Лига Наций, в которую германское государство после упорных переговоров было принято лишь два года назад. Стало быть, маленький философско-исторический фокус, хотя и весьма спорного характера, однако же проделанный Кассирером в этот праздничный день настолько легко и элегантно, что никто ничего не заметил. Более того, представленное содержание было встречено аплодисментами как самое что ни на есть естественное, особенно когда Кассирер подходит к подлинной исторической морали своего выступления:

Моими рассуждениями я намеревался разъяснить вам тот факт, что в целокупности немецкой духовной истории идея республиканского устройства как таковая отнюдь не чужак, а уж тем более не внешний агрессор, что она, скорее, взросла на своей родной почве и питалась своими исконнейшими силами, силами идеалистической философии. ‹…› «Лучшее, что дает нам история, – говорит Гёте, – это вызываемый ею энтузиазм». Так и погружение в историю идеи республиканского устройства не должно быть обращено лишь вспять, но должно укреплять в нас веру и убеждение, что силы, из коих она изначально выросла, указуют ей также путь в грядущее и способны помочь ей его приблизить[306].

На этом он закончил и под гром аплодисментов покинул сцену. От природы легковозбудимый Аби Варбург, разумеется, тоже при сем присутствовавший, усмотрел в этой речи – ни много ни мало – «предисловие к Великой хартии немецкой республики», а стало быть, именно то, что сегодня так необходимо «бедной Германии, которая всё еще не может приноровиться к своей жажде свободы». И он опять просит разрешения напечатать эту речь спецвыпуском[307].

Одна лишь Тони Кассирер в этот праздничный день сохраняет за собой право на скепсис. Она вспоминает:

Много «впечатленных» я, во всяком случае, после торжества в гамбургской ратуше, не обнаружила, а убежденными, как всегда, остались те, кто этого хотел. Чтобы встряхнуть Германию, тогда требовались другие средства, нежели те, что привык и желал использовать Эрнст[308].

С такой оценкой непременно согласились бы и Вальтер Беньямин, и Мартин Хайдеггер. А Кассиреры в тот же вечер ночным поездом уехали в Швейцарию, в горы. На сей раз – во вполне заслуженный отпуск.

Новые горизонты

В октябре 1927 года Хайдеггер всё еще ждет однозначного известия из берлинского министерства. Хотя «Бытие и время» за считаные месяцы после публикации привлекло огромное внимание и повсюду именуется настоящим событием, приглашение занять в Марбурге кафедру, освободившуюся после кончины Наторпа, по-прежнему заставляет себя ждать. Девятнадцатого октября наконец-то приходит спасительное письмо. Хайдеггер в эти дни у брата в Месскирхе – после смерти матери там надо уладить кое-какие вопросы, – тогда как Эльфрида с мальчиками живет в хижине. Вот уже три года семья мотается между марбургской квартирой и хижиной в Тодтнауберге. Так больше продолжаться не может, тем более что подросшим сыновьям пора в школу.