Вольфрам Айленбергер – Время магов. Великое десятилетие философии. 1919-1929 (страница 54)

Конечно, Беньямин иной раз тоже зависает в каком-нибудь «танцевально-публичном заведении», а там – он всю жизнь предпочитал пить белое вино, причем в умеренных количествах, – даже иной раз, как теленок, взбрыкнет в танце ногой, вызывая насмешки поднаторевших в бордельных вопросах коллег-литераторов, Франца Хесселя и Танкмара фон Мюнхгаузена. Но такое случается редко. Ведь и французский франк не настолько слаб, чтобы Беньямин мог позволить себе кутить без остановки. Но самое главное, при всей своей склонности к платным эротическим приключениям и азартным играм, Беньямин вообще-то полная противоположность бравому гуляке или хотя бы более-менее удачливому светскому денди. Тот, кто представляет себе его парижские вёсны 1926–1927 годов как сплошную феерию в хемингуэевском стиле, с шампанским, салонами и эротическими приключениями, очень ошибается. В хорошие дни он заставляет себя, встав с постели – не умываясь и не завтракая, – по нескольку часов работать над переводом Пруста или над заказной рецензией для «Франкфуртер цайтунг» или «Литерарише вельт». Затем, выполнив дневную норму, до конца дня он (по возможности – без особых расходов) бродит по пассажам и переулкам города, высматривая в боковых улочках какой-нибудь новый, неизвестный еще китайский ресторанчик с подходящим недорогим меню.

По-французски он говорит бегло и почти без ошибок, но всё же, предъявляя к своим познаниям очень высокие требования, не чувствует себя в чужом языке достаточно компетентным. Договаривается – обычно без труда – о встречах с местными литераторами, только вот никогда не умеет выйти из посреднической роли журналиста. Постоянных или хотя бы просто полезных писательских связей он практически не находит. Бурлящая англо-американская литературная сцена у него, кажется, вообще никогда интереса не вызывала. По-английски он не читал и не говорил. И всё же эта лакуна в его интересах остается странной и оставляет впечатление чуть ли не агрессивного неприятия. Возможно, дело в том, что его жена Дора по-прежнему зарабатывает на себя и на их общего сына главным образом литературными переводами именно с этого языка. Вместе со Штефаном она навещает Вальтера в июне 1927 года. Отрадный перерыв. В остальном Беньямин, при всем своем таланте, чувствует себя позорно брошенным в беде обоими эльдорадо этого десятилетия – Парижем и Берлином («Берлин – чудесный инструмент, при условии, что тебе на него плевать»).

«Сейчас я уже почти один, а через две недели буду сидеть тут в полном одиночестве», – пишет он в июле Шолему, который как раз – ибо он преподает в Иерусалиме в основанном в 1925 году Еврейском университете – находится в научной командировке в Лондоне и Париже. В августе 1927 года впервые после четырех лет разлуки друзья намерены провести вместе несколько недель. Беньямин, стыдясь своего затруднительного положения и робея перед «подчеркнутой самоуверенностью» Шолема, поначалу опасается встречи, но в целом она проходит хорошо. Большей частью они встречаются вечером в кафе на бульваре Монпарнас, «в „Доме“ или в „Куполе“», любимых местах Беньямина. Шолем за эти годы нашел для себя опору, а Беньямин всё еще обдумывает свою. Между тем он начал работу над новым проектом, речь в нем пойдет о парижских торговых пассажах, и он станет дополнением к берлинским зарисовкам «Улицы с односторонним движением». Он, вспоминает Шолем, «говорил тогда, что в ближайшие месяцы завершит эту работу». Примерно пятидесятистраничная рукопись, отрывки из которой Беньямин читает в кафе своему другу, представляет собой зародыш тех самых «Пассажей», над которыми он будет работать следующие десять лет. Они так и останутся – гигантским – фрагментом.

Беньямин рассказывает о Москве; Шолем, прекрасно понимая затруднительное положение своего друга, описывает ему Иерусалим, строительство нового государства для еврейского народа, говорит он и о роли, отведенной новому университету в укреплении еврейской идентичности. Волею случая в Париже находится также Иехуда Леон Магнес, канцлер Иерусалимского университета, – к тому же он бегло говорит по-немецки. Шолем организует встречу.

Вот так, – вспоминает он, – у нас троих состоялся двухчасовой разговор. Беньямин, явно хорошо подготовившийся к этой встрече, превосходно обрисовал Магнесу свою духовную ситуацию, уточнил свое желание посредством изучения древнееврейского подойти к великим текстам еврейской литературы не как филолог, но как метафизик и изъявил готовность приехать в Иерусалим, будь то на время или навсегда. ‹…› Он, мол, хочет посвятить свою продуктивную работу иудаике.[285]

Снова момент парадоксального броска от одной крайности к другой: всегда радикальный, всегда непоследовательный! Шолем заканчивает этот пассаж дипломатично:

Я и сам был ошеломлен той определенной и позитивной формой, в какой Беньямин изложил эти мысли, которые, конечно, достаточно часто обсуждались нами и раньше и к которым я тоже в известном смысле был причастен.

В тот же вечер Беньямин заверяет канцлера Магнеса, что приедет – разумеется, при условии финансового обеспечения – на год в Иерусалим и там посвятит всё свое время изучению древнееврейского. Но что самое фантастичное во всем этом вечере, Магнес верит каждому слову Беньямина и обещает со своей стороны сделать всё возможное. Но при одном условии: Беньямин должен представить письменные отзывы о своих работах, предпочтительно – от авторитетов высокого ранга. Перед Беньямином вдруг открывается нечто вроде конкретной жизненной перспективы. Если не в Москве, то в Иерусалиме. Разве он сам еще год назад не писал Шолему, что хочет поставить свое окончательное решение в зависимость от случая?

В Берлине ситуация тоже неожиданно меняется к лучшему. Книги у «Ровольта» – наконец-то! – выйдут к январю. В ноябре Беньямин возвращается в Берлин, чтобы лично следить за публикацией. И три долгие недели лежит там в постели с желтухой. Свободного времени хватает, чтобы подумать о возможных рецензентах высокого ранга. Для Иерусалима. Для новой жизни – жизни с опорой!

Номер один – безусловно, Гуго фон Гофмансталь, все эти годы его единственный верный почитатель. А второй отзыв – если, конечно, удастся его устроить – должен быть от Эрнста Кассирера. Немалый барьер. К марту 1928-го Беньямин еще не продвинулся ни на шаг и в своей классической манере подозревает некий широкомасштабный заговор; как он пишет Шолему:

Важность отзыва Кассирера для меня ясна, но ты же видишь, как мой кузен Вильям Штерн с явной враждебностью орудует в Гамбурге. И вокруг Варбурга пока тоже сгустились тучи, никто не знает, чем это кончится. Как только узнаю, чтó Кассирер думает обо мне, сразу тебе сообщу[286].

Что Кассирер думал о Беньямине? Хороший вопрос.

Открытое море

Совершенно невзначай Эрнст Кассирер 30 октября 1927 года дает себе оценку, которая вполне приложима ко всему его философствованию. «Я могу без малейшего труда выразить всё, что мне нужно», – пишет он жене из Лондона. Без сомнения, можно до бесконечности перекапывать дневники и письма Витгенштейна, Хайдеггера и Беньямина – такой фразы у них не найдешь. Что касается границ языков, границ мира, то Кассирер всегда мыслитель возможного, а не невозможного.

Конкретно это его радостное удивление вызвано тем, что по прибытии в британскую столицу он не испытывает сложностей. Приняв приглашение Кингз-Колледжа, он, ранее никогда в жизни не произнесший ни слова по-английски, в течение нескольких недель до отъезда брал частные уроки. Всего несколько дней спустя, 3 ноября, он с гордостью сообщает жене, что «язык ученых» понятен ему «без труда». Этот философ – сущий гений в применении символов.

Действительно, осенью 1927 года во всем мире вряд ли нашелся бы хоть один человек, который мог бы умело использовать и понимать большее количество языков, чем Эрнст Кассирер. Ведь подлинную задачу своей философии Кассирер видел в разумном освоении и взаимопрояснении как можно большего их числа. Не только английский, французский, санскрит или китайский, но и, прежде всего, миф, религия, искусство, математика, даже техника или право суть для него языки с их всякий раз совершенно особой внутренней формой и мироформирующей силой. Следовательно, цель «Философии символических форм» он видел именно в том, чтобы «направить взгляд во всех направлениях миропонимания» и

‹…› найти для каждой из этих форм ее собственный коэффициент преломления. Она [философия символических форм] стремится к установлению особой природы различных преломляющих сред-медиумов; она желает понять организацию каждой из них согласно ее структурным законам[287].

Осенью 1927 года Кассирер предварительно завершил этот проект, закончив первую редакцию третьего тома «Философии символических форм». Каждый так называемый «нормальный человек» по завершении такого дела испытал бы нервный срыв или, по меньшей мере, изрядно захворал. Но Кассирер просто продолжает работу. Единственное, что он позволяет себе этой осенью по случаю завершения своего труда, это вышеупомянутая двухнедельная поездка с лекциями в Англию и Голландию. Без детей и без жены. Тони в сентябре попала под машину и еще не один месяц нуждалась в реабилитации – в частности, – в особой лечебной гимнастике.