Вольфрам Айленбергер – Время магов. Великое десятилетие философии. 1919-1929 (страница 27)

После отказов минувших месяцев – Беньямин в 1921 году уже был слушателем семинара Ясперса (в то время он ему «вполне»[139] нравился) – недавно назначенный ординарный профессор в любом случае одна из последних настоящих его надежд. Ясперс, женатый на еврейке, воплощает менее распространенное и более свободное понимание философии, далекое от кафедральной узости и традиционных пут общего главного врага, с которым столкнулись в эти годы все полагающие себя новаторами молодые интеллектуалы, – неокантианства. Зимой 1922 года Беньямин имеет в своем багаже – точно так же, как и отчаянно ищущий преподавательское место Хайдеггер, – новую и крайне амбициозную заявочную работу. Эссе настолько сильное, богатое тезисами и методически утонченное, что оно, как отчетливо чувствует и открыто говорит автор, даже «намечает метод его будущих трудов». Речь идет о примерно стостраничном критическом разборе романа Гёте «Избирательное сродство».

Дора Беньямин, жена Вальтера, и их сын Штефан. 1921

Гёте в Веймаре

Как обычно в тех случаях, когда Беньямин пускается в философию, он и в этом тексте говорит просто обо всем. В том числе – о критическом толковании собственной жизненной ситуации. Ведь центробежные силы этих лет привели его брак с Дорой почти к разрыву. Безусловно, Гейдельбергский университет в ту пору – один из гуманитарных маяков континента. Братья Макс и Альфред Вебер заложили здесь настоящий фундамент современной социологии. Блестящий юрист и философ права Густав Радбрух вызывал всеобщее восхищение. Молодой Георг Лукач написал здесь свою теорию романа, Фридрих Гундольф, работая в Гейдельберге, был законодателем мод в германистике. Штефан Георге еще летом 1921 года, погруженный в раздумья, бродил среди развалин замка, некогда вдохновлявших Гёльдерлина и Гегеля к высочайшим полетам духа. Вот и среди философов вспыхивает новая звезда – Ясперс.

Однако истинная причина, заставляющая Беньямина начиная с 1921 года регулярно неделями бродить по переулкам Старого Гейдельберга, – это скульптор Юла Кон. С первой же встречи на дружеской вечеринке у берлинских друзей Беньямин безоглядно в нее влюбился – конечно, несчастливо и безуспешно. Но это не всё. Юла Кон именно тогда тоже влюбилась, причем в давнего одноклассника Беньямина, Эриха Шёна, с которым – это даже чересчур банально, чтобы быть правдой или хотя бы возбуждать интерес, – жена Беньямина, Дора, с 1921 года открыто состоит в романтических отношениях. Сложная четырехугольная констелляция – и в ту пору действительно каждый школьник в Германии мог назвать ее классический образец: «Избирательное сродство», сложнейший роман Гёте о человеческих отношениях.

В последние дни 1921 года, когда Беньямин в Берлине снова садится за свой диссертационный проект, собственная ситуация дает ему решающий толчок изложить многолетние штудии творчества и мировоззрения Гёте. Основываясь на разработанном в первой диссертации понимании подлинных задач и методов литературной кртитики, он пишет трактат объемом около сотни страниц.

Предельно насыщенный, поныне считающийся одним из главных произведений Беньямина текст под названием «„Избирательное сродство“ Гёте»[140] облечен в форму классической интерпретации романа. На самом же деле разбор Беньямином романа Гёте – как, предположительно, и сам роман – представляет собой едва ли не самую всеобъемлющую критику – и можно даже сказать: размышления по поводу – института буржуазного брака, а значит, и предполагаемого ядра всего буржуазного общества. Иными словами, речь идет о разоблачающем раскрытии подспудных действующих сил, действительно удерживающих от распада современное буржуазное общество с его основополагающими посулами свободы и самоопределения. Для Беньямина «Избирательного сродства» – это силы в конечном счете мифические, это динамические шаблоны мышления, которые могут лишь губить, лишать самостоятельности и ограничивать. Исходя из этого он отвечает на вопрос, как субъект, предположительно являющийся свободным и автономным, мог бы успешно эмансипироваться от обыкновенно скрытого воздействия этих сил и представлений и вести жизнь, где возможна не только истинная любовь, но, быть может, и истинный, полноценный брак.

Эссе Беньямина как бы сводит воедино главные мотивы и движущие силы кассиреровской работы о мифической понятийной форме и хайдеггеровской «Экспозиции герменевтической ситуации» (хотя он и не знает об этих работах, которые создаются в это же время) в самостоятельную теорию. А именно, в теорию об условиях возможности истинного брака – в более широкой трактовке: истинной, свободной, подлинной формы жизни. Как и Кассирер, он полагает необходимым в процессе этого освобождающего осознания раскрывать подспудное и вечно присутствующее воздействие мифических форм мышления в нашей культуре. И, подобно другу Ясперса Хайдеггеру в том же году, Беньямин опять-таки целится в определенные, появляющиеся в предельно обостренных ситуациях бреши, которые позволяют совершить смелый прыжок в иную, более существенную форму бытия. Все три автора при этом (вместе с Кантом) твердо верят: человек, субъект, присутствие, не имея ясного представления об истинных условиях ориентации в мире, не сможет принять по-настоящему свободное решение. Настоящего совершеннолетия никто не достиг. А Беньямин добавил бы: только совершеннолетние люди, имея право вступать друг с другом в брак, могут в подлинном смысле состоять в нем.

Больше света

Все три автора, стало быть, в этот период признают философскую необходимость подвергнуть современный рациональный субъект процессу последовательного концептуального де-образования, чтобы вывести действующие в нем и через него языковые силы туда, где они станут по-настоящему зримыми, а значит при необходимости поддающимися обработке, – на свет.

В самом начале своего эссе Беньямин, описывая четверых получивших прекрасное буржуазное воспитание и образование протагонистов гётевского романа, констатирует:

Они же на вершине образованности подчинены силам, которые образованность объявляет побежденными, хотя и оказывается совершенно бессильной, чтобы сдерживать их[141].

Тем самым он высказывает подозрение, разделяемое и Кассирером, и Хайдеггером, и, конечно же, Витгенштейном: острое осознание современным субъектом свободы именно там, где он полагает себя вполне суверенным в своем стремлении к самоопределению, вызвано процессами вытеснения и затемнения. Если их не проработать, то неизбежным итогом станет бедственное положение, и даже разрушение общества. Яркий пример свободного и самостоятельного выбора современного свободного буржуазного субъекта – это именно брак. Здесь, как подсказывает само название гётевского романа, самостоятельный совершеннолетний субъект еще может перепрыгнуть последнюю границу природы и даже вполне суверенно выбрать себе совершенно чужих людей в ближайшие родственники.

Свобода или судьба

Центральные понятия, между которыми, по Беньямину, находится всякое современное человеческое бытие, – это «свобода» и «судьба». Если существует истинная свобода, то относительно человеческого воления силы судьбы должны всё же оставаться безвластны. Но если верх остается за фатальными совпадениями, то всякая свобода и выбор лишь мнимы – и в особенности это касается нравственно заряженного понятия «вины», которе в своем применении также остается пустым. Судьба не ведает вины, она знает только искупление. Свобода не ведает искупления, ей ведома только ответственность.

Гётевское избирательное сродство, по Беньямину, показывает неизбежный крах одной из форм экзистенции – а именно современной буржуазной, – которая в конечном счете не сумела полностью отделиться от мифической мыслительной формы естественно заданной судьбы. Буржуазные индивиды, стало быть, не в состоянии нести в полном объеме ответственность за последствия своих действий в том, что касается их собственных, якобы самостоятельных решений о выборе.

Эта полностью буржуазная жизненная форма, а тем самым и вся современная жизнь с ее амбивалентностью, характерной как раз для Веймарской республики, особенно отчетливо проявляется в концепции романтической любви и ее необходимого нравственного результата – брака. Ведь, согласно общепринятым представлениям, этой любви, с одной стороны, всегда присуще нечто роковое, нечто смутно предопределенное, необъяснимое (большей частью преображенное мифом, ведь насколько абсолютно невероятной, если оглянуться назад, была первая встреча влюбленных). С другой стороны, посредством осознанного выбора, сделанного в пользу брака, то есть юридического оформления отношений, необходимо целиком и полностью перевести это фатальное событие в пространство разума и самоопределения. Да, я хочу! Но, если прояснить данную ситуацию таким образом, то окажется, что одновременно и то и другое в себе противоречиво – а значит, экзистенциально неразрешимо.

Необходимое следствие этой неразрешенности, по словам Беньямина, – образ бытия, чья отличительная черта – «виновно-безвинное пребывание в пространстве судьбы»[142]. А оно, как образцово показывает Гёте в «Избирательном сродстве», неизбежно ведет к катастрофе. Ведь с необходимостью в этом столь же непроясненном, сколь и трагически неразрешенном пребывании «должны взять верх силы, которые действуют и при распаде брака. Потому что именно это силы судьбы»[143]. Согласно прочтению Гёте Беньямином, речь здесь идет о мифических силах в смысле природы и ее стихий (окружающей среды, водоемов, предзнаменований, астрологии, проклятий…), которые подавляют человеческую волю и в этом плане лишают человеческое существование самостоятельности.