Вольфрам Айленбергер – Время магов. Великое десятилетие философии. 1919-1929 (страница 25)
Культурологическая Библиотека Варбурга раз и навсегда стала для Кассирера событием, а случилось это в 1920 году, причем совершенно неожиданно. Принимая приглашение перебраться из Берлина в Гамбург, он даже не догадывался о ее существовании. А вот для руководства Библиотеки всё обстояло с точностью до наоборот. Библиотекарь д-р Заксль прекрасно знает, с кем имеет дело, когда Кассирер впервые входит в помещения дома Варбурга. Кассирера ждали – а затем целенаправленно «подкармливали». О первом визите Кассирера Заксль докладывает Варбургу:
Коротко говоря, начал я во второй комнате у шкафа с «символами», поскольку предположил, что отсюда Кассиреру будет легче всего подойти к проблеме. Он тотчас остановился и заявил, что это и есть проблема, которая занимает его уже давно и над которой он теперь работает. Литературу касательно понятия символа, какой обладаем мы, он знал, однако, лишь в малой ее части, а Ваша визуальная идея (наглядный символ в мимике и искусстве) была ему вообще незнакома. Кассирер тотчас понял, и целый час я показывал ему, как соотносятся друг с другом шкафы, то есть одни мысли с другими. Приятно служить экскурсоводом такому человеку[124].
Первое благоговейное впечатление лабиринта, куда ему не стоило бы возвращаться, уже через несколько месяцев оборачивается для Кассирера горячим желанием провести здесь годы[125]. Что он и делает. Кассирер обрел интеллектуальный приют, о котором мечтал. А Библиотека нашла исследователя, для которого, собственно, и была задумана. Создается совершенный симбиоз, куда входит и основной персонал Библиотеки. Точные книжные пожелания Кассирера отныне расширяют фонд собрания, между тем как д-р Заксль и его сотрудники всякий раз, когда возникает новый исследовательский вопрос, идут к Кассиреру и побуждают его написать новую статью или трактат. Первым результатом этого невероятно плодотворного сотрудничества стала вышедшая в июле 1922 года работа Кассирера «Понятийная форма в мифическом мышлении».
Исходная точка – миф
В этой важнейшей для его философского пути работе Кассирер исследует специфические особенности мифической структуры понятия и мира (в противоположность структуре современных естественных наук). Хайдеггер в своих исследованиях Аристотеля, подобно археологу или взрывнику, вникает в вопрос, в какой мере некоторые базовые понятийные различения и поныне решающим образом определяют или же искажают всё наше мышление. Так же и Кассирер, исследуя мифическую форму понятия, отправляется к предположительному истоку нашей культурной истории и проясняет, в какой мере этот особенный первичный слой мышления по сей день влияет на наше миропонимание.
Вместо того чтобы рассматривать мифическое мышление как иррациональное и произвольное, Кассирер обнаруживает, что оно было необычайно строгим, отмеченным необходимостью и последовательностью. Ведь в конечном счете его абстракции определяют твердое и непоколебимое место всему и вся в универсуме. Происходит это посредством основополагающих и абсолютных центральных различений, следующих логике тотема. Как правило, всё начинается с того, что социальная общность, обыкновенно – свое собственное племя, делится на две строго различные группы, которые наделяются жестко установленными атрибутами, качествами, а главное – табу. Исходя из этого основного различения возможно образовать подгруппы, так что затем, например, «мужчины одного класса, имеющего определенный тотемный знак, должны находить себе жен сначала вне своей группы, но потом только среди женщин одного совершенно определенного клана»[126]. Таким образом создается первичный порядок. Но этого всегда мало:
И в самом деле, различение отдельного клана по его тотему переходит из узкого социального круга, в котором оно поначалу имеет значимость, на всё более широкие круги и в конце концов распространяется вообще на все сферы наличного бытия – как природного, так и духовного. Не только члены племени, но и вселенная вместе со всем, что в ней есть, сводятся тотемистской формой мышления в группы[127].
Эта огромная работа – назначить всему, что вообще существует, фиксированное место и ценность! – далее осуществляется в мифическом мышлении через отношения сходства. Причем
‹…› сходство никогда не рассматривается здесь как «чистое» отношение, которое берет начало лишь в нашем субъективном мышлении, а тотчас истолковывается как реальное тождество: вещи не могли бы
Если теперь признать, что тотемистическим ценностным различениям свойственна сильная ценностная загруженность, что позволяет им продвигать логики абсолютного обособления и включения (ведь в этом и состоит их первичный акт упорядочения), то становится видна и политико-моральная бризантность данной формы мышления в основе развития нашей культуры. В повседневном немецком языке это проявляется поныне, когда человека ругают, обзывая «псина леворукая» (linker Hund). Здесь одновременно мобилизуются сразу несколько оценочных акцентов. Это более низкая оценка «левой» руки по сравнению с «правой», которая как базовое различие пронизывает всю западную культуру. Также мы видим здесь якобы нечестивость и нечистость собаки (или же свиньи), вытекающую из авраамических религий и их основных тотемистических различений. Оценивающая сила мифической формы понятия, стало быть, по-прежнему сохраняется в нашем языке. Хотим мы этого или нет, она почти в каждом слове говорит с нами, а главное – из нас.
Новое просвещение
Аналитически выявлять такого рода подоплеку означало для Кассирера заниматься просвещением в его лучшем, кантовском, смысле. Иначе говоря, обеспечивать «выход человека из состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине»[129], поскольку это состояние несовершеннолетия заключается для нас прежде всего в том, что мы не хотим ни ясности, ни достоверности для подоплеки именно тех понятий, что служат ориентирами в нашем мышлении, а значит, и в общем подходе к миру.
Именно с этой любовью к покою или, как он ее называет, беспечностью борется в 1922 году и Хайдеггер в своей «Экспозиции герменевтической ситуации». Правда, Хайдеггер однозначно говорит о необходимой «деструкции» существующих философских понятий. В противоположность этому анализ Кассирера подобной цели отнюдь не преследует: куда еще может привести подобная деструкция, если не к тотально новому началу неизбежно мифического языка? Скорее, Кассирер преисполнен радикального просветительского пыла и осознания возможностей и невозможностей, которые неизбежно несет в себе любая понятийная форма – мифическая, религиозная, естественнонаучная.
Главные опасности, грозящие любой современной культуре на любой стадии ее развития, Кассирер усматривает прежде всего в двух моментах. Во-первых, любая культура явно подвержена возвратам к старому, каждый из шагов ее развития реверсивен. А во-вторых, именно времена острейшего кризиса, напряженности и неясности – а такими были 1922–1923 годы – чреваты опасностью приносящего мнимое облегчение возврата к тем упорядочивающим и оценочным моделям толкования реальности, к которым особенно склонно мифическое мышление.
Через поток
Стычка между госпожой Кассирер и господином Хахманом на этом фоне предстает ярким примером мгновенного возврата мифического мышления. Хахман полностью находится в плену мифических нулевых ступеней, когда, исходя из базового тотемического различения между «немцами» и «евреями», воспринимает уже сам вид, а тем самым близость госпожи Кассирер как оскорбление, помеху, даже нечистоту. Одновременно он как бы естественно исходит из того, что каждый человек, принадлежа к определенной группе, имеет свое твердое и заранее заданное место в этом мире: некое «Здесь», которое ему дóлжно занимать. Для евреев, в данном конкретном случае, такое место – Палестина.
Именно так восприняла это и госпожа Кассирер:
Когда господин Хахман крикнул мне через канал, что нам всем место в Палестине, в его устах это прозвучало в точности так же, как если бы он сказал, что нам место в навозной куче. В головах этих людей Палестина была тогда просто бранным словом. Для нас же это было место, куда устремились, чтобы найти новую родину, тесно связанные с традицией евреи, либо беженцы из России и Польши[130].
Тесно связанными с еврейской традицией или же иудейскими ортодоксами Кассиреры себя отнюдь не ощущали и уж ни в коем случае не желали, чтобы более примитивные люди навязывали им подобное мышление. Причем критерий философской примитивности, и в этом подлинная соль кассиреровской философии культуры, вовсе не выводится из того, с какой понятийной формой человек непременно себя соотносит, – он заключен в следовании навязчивой идее, будто вообще существует некая единственная и объединяющая форма, абсолютно исчерпывающая всё сущее.
Однако ни одна понятийная форма не может быть богата настолько, чтобы исчерпать всё пространство реального. С другой стороны, каждой понятийной форме – по сути ее – свойственна некая избыточность, стремление к экспансии. Каждая стремится к тотальному порядку и присвоению, а тем самым – к недружественному поглощению всех остальных. В этом импульсе для Кассирера заключается, так сказать, постоянно возможный злой рок нашего культурного существования: