Вольфганг Хольбайн – Космическая чума. Сборник (страница 95)

Несколько раз, когда мой разум прояснялся, я прощупывал комнату и обнаружил, что лежу в настоящем лесу из колб, резиновых трубок и связок бинтов. Пусть без особого восторга, но все же я смутно осознал, что меня не бросили на произвол судьбы. Периоды просветления если и случались, стали теперь редкими и непродолжительными. Как-то я очнулся и обнаружил, что парализовало рот, а потом и челюсть; язык и низ лица превратились в сплошной комок горящих иголок. Позже уши перестали воспринимать звуки, а однажды, очнувшись после очередного забытья, я обнаружил себя в портативном реаниматоре, который с безжалостной силой сжимал мою грудь.

Это все, что я помнил, когда туман наконец рассеялся и с моих глаз спала пелена. Наступила весна, и я стал мекстромом.

Я сел в кровати. Было утро. В окно ярко светило солнце, а свежий весенний ветер слегка трепал занавески. Было тепло. Снаружи долетал аромат жизни и молодой листвы. Я сразу почувствовал, как хорошо быть живым.

Висящие колбы, фестоны резиновых шлангов исчезли. Кустарные манипуляторы куда-то убрали, а на бюро пропали медицинские склянки и всякий хлам. Нигде, насколько позволяло зрение, не было видно даже обычного термометра в стакане, и если честно, я был так рад оказаться снова в живых, что даже не пытался узнать, куда все подевалось. Вместо этого мне захотелось встать и пробежаться.

Я сунулся к шкафу с одеждой и нашел свое барахло. Затем осмотрел дом и нашел ванную. Мне никто не мешал.

Только я собрался побриться, принять душ, одеться и спуститься вниз, как по ступенькам взбежала сестра Фарроу и, не церемонясь, вторглась в комнату.

— Я пришла проследить, чтобы ты не попал в переделку, — сказала она.

— В переделку?

— Ты мекстром, Стив, — сказала она. — Надо об этом помнить. Ты должен научиться владеть своей силой.

Я сжал мускулы одной, потом другой руки. Они напряглись, как всегда. Я сделал глубокий вдох, воздух легко вошел внутрь и вышел вновь.

— Я не чувствую разницы, — сообщил я ей.

Она улыбнулась и протянула мне отточенный деревянный карандаш.

— Напиши свое имя, — велела она.

— Думаешь, придется учиться снова? — усмехнулся я. Взяв карандаш, я положил палец на крышку бюро, где лежал блокнот бумаги, посмеиваясь над Фарроу: — Ну, смотри! Мое имя начинается на букву «С». Она представляет собой красивую, грациозную кривую, идущую сверху и…

Кривой не получилось. Когда графитовый кончик ткнулся в бумагу, он проткнул ее и сломался. Карандаш дошел до доски, расщепив тонкую деревянную панель почти на восемь дюймов. Тот факт, что я не смог им воспользоваться, привел меня в изумление, и я инстинктивно сжал деревянный стержень. Тот сразу надломился в моей руке в трех местах, а кончик упал на пол.

— Видишь? — участливо спросила Фарроу.

— Но… — Я в замешательстве запнулся.

— Стив, все твои мускулы сделали одинаковое усилие. Тебе придется переучиваться сочетать силу мускулатуры и информацию обратной связи от выполняемой ею работы.

Я начал понимать, что она имеет в виду. Вспомнилось, Как много лет назад, в школе, изучая некоторые новые сплавы, мы получили образец магниево-литиевого сплава в виде гладкого цилиндра около четырех дюймов в диаметре и в фут длиной. Он казался твердым как сталь. Люди, которые сталкивались с ним впервые, неизменно напрягали свои силы и хватались за него обеими руками. А он был настолько легок, что от чрезмерного усердия буквально подлетал к потолку. И даже много времени спустя, когда все уже знали это, трудно было удержаться от инстинктивного желания видеть в каждом большом куске металла неподъемную тяжесть.

Я шагнул к креслу.

— Будь осторожен! — предупредила Фарроу. Мне без всяких фокусов ничего не стоило подхватить кресло за ножку и поднять на уровень подбородка.

— Теперь можешь принять душ, — сказала она. — Только, пожалуйста, Стив, поосторожней с водопроводом. Ты можешь запросто свернуть краны, понимаешь?

Я кивнул и протянул ей руку:

— Фарроу, вы молодчина!

Она пожала мне руку. Ее ладонь была теплой, упругой и нежной, а не твердой как сталь. Настоящая рука женщины.

Фарроу отступила на шаг.

— Только запомни одно, — сказала она весело, — тебе придется общаться только с себе подобными. А теперь марш в душ и бриться! Я пойду приготовлю тебе завтрак.

Мыться оказалось нетрудно, и, памятуя о предупреждении, я не стал сворачивать краны. Бриться было еще проще, хотя трижды пришлось менять лезвия. Я сломал все зубья у расчески, потому что ее было невозможно протащить сквозь чащу гитарных струн, в которую превратились мои волосы.

Одеться тоже кое-чего стоило. Засунув ногу в одну штанину, я порвал брюки. Сломал пряжку на поясе и превратил ботинки в порцию длинных спутанных спагетти. Пуговица под воротником рубашки оторвалась, и когда я завязал галстук, его узел напоминал что-то вроде апельсина.

Завтрак прошел удовлетворительно, не считая того, что я погнул зубья вилки, пытаясь проткнуть бифштекс, и оторвал ручку кофейной чашки. После завтрака я обнаружил, что не могу достать сигарету из пачки, не расплющив кончика. А после того как я все же умудрился сунуть одну в рот, пришлось заняться спичками, которые разлетались вместе с дымом, будто клочки папиросной бумаги. Посадив огонек на кончик сигареты, я одной затяжкой смахнул половину ее длины.

— Тебе придется хорошенько поучиться, прежде чем выйти на люди, Стив, — сказала Глория с довольным видом.

— Спасибо за информацию, — сказал я, с тревогой обозревая учиненный мной разгром. В сравнении с новоявленным Стивом Корнеллом известный слон в посудной лавке казался Нежным Фердинандом. Я вновь достал пачку сигарет. Но как ни старался обращаться с ней осторожно, она оказалась смятой. Я чувствовал себя совершенным идиотом.

После завтрака мое обучение продолжалось. Я ронял с мансарды старые книги, газеты. Превратил в труху еще несколько карандашей и точилку в придачу. Даже не почувствовав, проткнул локтем кухонную дверь и умудрился согнуть дверную ручку. Короче, я опустошил жилище Фарроу, словно армия вандалов.

Когда я превратил в руины славный домик, Глория решила испытать мои силы на своей машине. Я рьяно нажал на тормоза, потом на газ. Мы взвились ракетой и понеслись.

«Кажется, — подумал я зло, — что обе стороны по очереди натравливают меня друг на друга, чтобы я вывел их на чистую воду».

— Не совсем так, — сказала Фарроу. — Вернись к дням, когда ты не знал, что происходит.

— Послушайте, Фарроу! — буркнул я. — Скажите, с какой стати нам пережевывать все снова и снова?

— Потому что только когда ты убедишься во всем сам и решишь, что тебе делать, поймешь, что тебя не водят за нос. Подумай об этом, Стив.

— Даже если бы я пришел к ложным выводам, то поверил бы в них куда больше, чем если бы услышал их от других.

Фарроу кивнула, следя за ходом моих мыслей.

Тогда я нырнул глубже.

«Вначале у нас был человек, оказавшийся переносчиком Мекстромовой болезни. Он ничего о ней не подозревал. Правильно? (Фарроу кивнула.) Поэтому Медицинский Центр забрасывает переносчику удочку, используя в качестве приманки привлекательную даму». Тут мне пришлось пораскинуть мозгами, решая одну из головоломок. Фарроу смотрела на меня без всякого выражения, выжидая. С шестого захода я пошел дальше.

«Всех факторов я не знаю. Очевидно, им пришлось торопиться поженить нас, прежде чем она подцепит от меня Мекстромову болезнь. Но здесь какая-то неувязочка, Фарроу. Маленькая блондиночка подхватила ее в двадцать четыре часа?»

— Стив, — сказала Фарроу, — мне придется пояснить, поскольку ты не медик. Инкубационный период зависит от типа контакта. Когда ты укусил нашу девицу, произошел контакт с кровью. А в случае Катарины об этом не могло быть и речи.

— Мы были довольно близки, — сказал я, и мочки моих ушей покраснели.

— С точки зрения медицины, ты был не более близок с Катариной, чем со мной или доктором Торндайком.

— Ладно, оставим на время этот вопрос открытым. Так или иначе, мы с Катариной должны были пожениться до того, как появятся первые признаки болезни. Тогда я попал бы в положение человека, чья жена подхватила Мекстромову болезнь в свой медовый месяц. На арене появился бы Медицинский Центр и проявил заботу о ней, а я оказался бы у них в вечном долгу, согласившись сделать для Медицинского Центра все что угодно. А поскольку я не телепат, то, возможно, так никогда бы и не узнал правды. Верно?

— Более-менее, — сказала она тем же безразличным тоном.

— Ну а дальше мы разбиваемся на хайвэе, недалеко от дома Харрисонов. Они спасли ее потому, что подбирали любую из жертв без разбора. Я также полагаю, что Катарина была довольно хорошим телепатом, поскольку сумела скрывать свои мысли и оставаться законсервированным агентом в сердце организации людей хайвэя. Наконец после долгого пути мы приходим к развязке, верно? Шайка Медицинского Центра не знала о существовании централизованного подполья людей хайвэя, пока мы с Катариной не влипли в это дело по уши.

Лицо Фарроу смягчилось, и хотя она не произнесла ни слова, я понял, что недалек от истины.

«И тут, — продолжал я про себя, — Медицинский Центр оказался в замешательстве. Вряд ли они могли бы пустить по моему следу другую женщину, поскольку я привязался к исчезнувшей Катарине. Поэтому они решили меня использовать по-другому. Видно, я уже достаточно созрел, чтобы меня можно было заставить пуститься в поиски Убежища людей хайвэя для Медицинского Центра. К тому же вскоре я уже наверняка бы сделал первое открытие, и тогда Фелпсу с приятелями оставалось бы только умыть руки».