Владлена Левина – Мужчина в клетчатой рубашке (страница 5)

- Спокойной ночи.

Она пошла домой, а я спустилась по ступенькам в подвальный мини-маркет.

- Здравствуйте, - сказала я, - Столичная есть?

- Есть. Сколько вам?

- Одну. Ноль пять.

И тут я вспомнила, что у меня завтра смена допоздна и в магазин я уже зайти не успею. А одной на два вечера может и не хватить.

- Погодите. Давайте лучше две.

Положив бутылки в пакет с продуктами, я пошла в сторону дома.

- Василиса, ты где? - спросила я, едва переступив порог квартиры, - Чего меня не встречаешь?

Вскоре из комнаты донеслось шуршание, и кошка не спеша вышла из комнаты. Она равнодушно посмотрела на меня и широко зевнула.

- Ты спала? Я тебе купила твой любимый корм. Иди ко мне, хочу тебя погладить. Я соскучилась.

Но Вася, по всей видимости, не жаждала телячьих нежностей. Она удостоила меня лишь коротким надменным взглядом и потрусила на кухню. Я направилась вслед за ней.

Положив ей в миску корм, я стала наблюдать, как она с аппетитом ест. Меня всегда успокаивало это зрелище. Когда же кошачья трапеза была закончена, я вспомнила, что не помешало бы и мне поужинать, ведь последний раз я ела часов восемь назад. Или девять.

Настроение было настолько апатичным, что я была даже не в состоянии сварить себе пельмени, а потому достала из ящика упаковку лапши быстрого приготовления, коей у меня всегда дома был внушительный запас, поставила чайник и открыла банку кильки в томате.

После того, как мой нехитрый ужин был полностью готов, я уселась за стол и налила себе водки. Пила я её всегда не из стопки, а из гранёного стакана, чтобы часто не подливать и не делать лишних телодвижений.

Первый глоток отозвался приятным теплом в груди. Вот теперь можно и за еду приниматься.

Слова Киры про любовь не выходили у меня из головы. Хотя, головой то я как раз и понимала, что все эти гадания, предсказания, линии на ладонях - полная ерунда. Но ведь всегда так хочется верить во что-то хорошее, а когда появляется хоть какая-то призрачная надежда, то всеми силами пытаешься за неё ухватиться.

А, впрочем, кого я пытаюсь обмануть?

Для меня уже всё позади.

Какие только грубые и обидные клички ни придумывают мужчины для одиноких, а особенно разведённых женщин моего возраста: разведёнка (пусть уже и без прицепа), просрок, брошенка, неликвид и тому подобное. Все эти и многие другие нелестные эпитеты я не раз слышала в свой адрес.

А теперь мне предлагают вот так просто взять и поверить, что кто-то влюбится в меня и позовёт замуж. Нет, такого не может быть.

С тех пор, как погиб Егорка, мой сыночек, для меня всё было кончено.

К тому моменту, когда я уже доедала свой ужин, Вася сменила гнев на милость и залезла ко мне на колени. Одной рукой я гладила её голову, а в другой держала стакан. Выпив залпом то, что в нём осталось, я закусила последним кусочком кильки. Пожалуй, на сегодня хватит. Мне всё же завтра на работу, хоть и во второй половине дня. И так в пол-литровой бутылке осталось не больше двухсот грамм.

Дождавшись, пока Вася спрыгнет на пол, я встала и начала готовиться ко сну.

Когда со всеми делами было покончено, я улеглась в постель, которая вот уже много лет была холодна, и накрылась одеялом.

Дождь, который едва начинал моросить, когда я вышла с работы, сейчас разошёлся в настоящий ливень. Огромные капли громко и часто барабанили об металлический козырёк за окном, своим шумом не давая уснуть. Почему-то от этого звука мне стало просто невыносимо грустно и одиноко.

Глава 4

Глава IV

Вот так десятого апреля 1995 года мы с мамой, притащив свои скромные пожитки, заявились к маминым родителям Таисии и Эрнесту. Они жили в маленькой двухкомнатной квартире на улице с крайне странным названием Фарфоровский пост. Хотя, если быть точнее, это было название всего квартала, а не только улицы. Прежде мне конечно приходилось бывать у них дома и даже ночевать несколько раз, но вот жить там постоянно я как-то совсем не была готова. Впрочем, моего мнения никто и не спрашивал. К слову, сами бабушка с дедушкой тоже были, мягко говоря, не в восторге от этой новости.

Их квартира №1 располагалась на первом этаже одного из деревянных домов, в котором было всего восемь квартир. При сильном ветре дом ходил ходуном, а хлипкие деревянные рамы не спасали от пронизывающего сквозняка. По ночам здесь было слышно каждый шорох, издаваемый соседями сверху, а каждый их шаг по старым гнилым половицам отдавался пронзительным скрипом. Но, несмотря на это, жить на первом этаже было всё-таки предпочтительнее, чем на втором, ведь крыши тут были настолько проржавевшими, что любой дождь мог устроить настоящий потоп. А потому у них в подъезде стоял извечный запах сырости и гнили.

Сам же квартал был странным, но при этом интересным и самобытным, и обладал каким-то своим особым обаянием и неповторимой эстетикой. Изначально это была барачная застройка для работников железной дороги. А теперь здесь в каком-то диковинном ансамбле сочетались дома 30-х годов постройки, несколько дореволюционных зданий с печным отоплением и два относительно новых, по сравнению с остальными, послевоенных кирпичных дома.

Мой дед Эрнест всю свою жизнь до самой пенсии проработал монтёром пути на участке от станции Сортировочная до Московского вокзала, а потому немудрено, что ему выдали жильё именно в этом квартале. Железная дорога была и остаётся его стихией, и она же свела его с бабушкой Таисией в далёком 1947 году. Тогда она, ещё совсем юная девушка, работала поварихой в столовой для работяг. И не смогла устоять перед положившим на неё глаз высоким статным блондином с роскошными густыми усами. Через год они сыграли свадьбу, а ещё через два года родилась моя мама.

На чёрно-белых свадебных фотографиях, которые я каждый раз пересматривала, приезжая к ним в гости, бабушка с дедушкой смотрят друг на друга с глубочайшей любовью светящимися от счастья глазами. Кажется, что они не замечали никого и ничего вокруг.

И даже сейчас, спустя почти полвека, они смогли сберечь и сохранить это трепетное чувство. Конечно, они постарели и изменились, да и сама жизнь кардинально поменялась с тех пор, но свою любовь они смогли пронести сквозь года, несмотря ни на что.

И вот сейчас нам с мамой предстояло потеснить их и нарушить их спокойную размеренную жизнь. Конечно, они без лишних разговоров приютили нас и поселили в комнате, именовавшейся гостиной, но было ясно и очевидно, насколько сильно им этого не хотелось. Моя мама была для них птенцом, давно повзрослевшим и покинувшим гнездо. И это было абсолютно нормальным явлением. А вот теперь, когда птенец, уже имея своего собственного подросшего птенца, прилетает обратно в родительское гнездо, то это уже явление какое-то совсем из ряда вон выходящее.

Прошло две недели. Сперва мне было непривычно, но со временем я адаптировалась к условиям, в которые попала. Из школы, где я училась с первого класса, мне пришлось уйти и перевестись в ту, что находилась поблизости. Основная причина, конечно, крылась в том, что ездить туда было бы слишком далеко, но было и ещё кое-что, из-за чего бы я туда точно не вернулась. Сплетни, в подростковой среде, как известно, разносятся со скоростью света, и мне совсем не хотелось прослыть на всю школу девочкой, чей отец спился и опустился настолько, что от него пришлось бежать к бабушке с дедом.

В гостиной или, как её называла бабушка, большой комнате (хотя по размеру они обе были одинаково маленькие), стоял старенький односпальный диван, который теперь служит маме кроватью. Мне же приходится спать в кресле. Благо оно раскладывается, но, увы, не до конца. Максимум, на что оно способно — это обеспечить мне полусидячее положение.

Мама перевелась работать в ближайшую поликлинику, но утренние смены в ней все были заняты, а потому она стала работать в вечернюю, с трёх дня до девяти вечера. Теперь мы с ней почти не пересекались и виделись лишь перед сном, и то не всегда - иногда я засыпала раньше, чем она приходила.

Забыла упомянуть, что кроме нас четверых в квартире проживали ещё двое питомцев: собака-дворняжка Герда и дымчатый кот с очень оригинальной кличкой Дымок.

Животные дружили между собой, так как росли вместе с самого детства, а вот нас с мамой они считали чужаками и сразу невзлюбили, а потому я нередко слышала в свой адрес сердитое рычание и недовольное шипение.

Безусловно мне удалось найти и некоторые плюсы в своём новом месте обитания. Например то, что у бабушки в шкафу нашёлся внушительного размера набор акварельных красок с огромным разнообразием цветов, и она была совсем не против того, чтобы я ими пользовалась. Когда-то давно, ещё в молодости, она увлекалась рисованием, но потом забросила это дело, а краски, на удивление, прекрасно сохранились с тех пор и теперь были в моём полном распоряжении. Впрочем, никаких художественных способностей, а уж тем более талантов, во мне обнаружить не удалось, но мне просто нравилось рисовать. Не для результата, а удовольствия ради.

Телевизор стоял в комнате, где жили бабушка с дедушкой, и они не особо любили, чтобы туда кто-то заходил, но иногда они пускали меня посмотреть мультфильмы, что тоже не могло не радовать, ведь наш телевизор отец пропил ещё два года назад.

Кстати, об отце. Первые несколько дней проживания у бабушки с дедушкой, я была уверена, что он одумается и прибежит за нами, чтобы забрать нас домой. Что он попросит прощения у мамы, будет ползать у неё в ногах и умолять, чтобы мы вернулись. Что пообещает бросить пить, как он обещал уже сотни, нет, тысячи раз. Но шли дни, шли недели, надежды таяли. Отец так и не пришёл за нами. Поступил так, как мама велела ему в прощальной записке: не искать нас. Хотя наше местоположение ему было прекрасно известно.