Владлен – Егор (страница 1)
Vladlen
Егор
Глава
Действия этой книги происходят через год с лишним после событий, описанных в книге «Булат».
Пролог
Егор шел по зимнему городу, наслаждаясь украшенными яркими витринами.
Он насвистывал какую-то мелодию, услышанную по радио. Новогодняя суета всегда приносила ему чувства какого-то чуда. Только вот уже больше четырехсот лет этого чуда не случалось.
Братьям повезло. Они встретили свою половинку. Остался только он.
Холод и серость стали привычными, и он даже уже не замечал этого.
Шумный перекресток, толпы туристов, слетевшиеся на новогодние праздники, как мотыльки на огонь.
Егор переходил дорогу в людском потоке.
Вдруг…касание…такое легкое, еле заметное. Но в этот миг мир обрел краски. Такие яркие.
Он замер посреди перехода, будто током ударило. Люди обтекали его, бросая недоуменные взгляды, но Егор ничего не видел. Он обернулся, сердце колотясь с непривычной, забытой силой. В метре от него стояла женщина, смущенно поправляя шарф. Их взгляды встретились. И он
- Простите, — произнесла она, и ее голос, мягкий и чистый, лег на душу, как исцеление.
Он не знал, что сказать дальше. Как объяснить, что мимолетное прикосновение руками перевернуло всю вселенную? Как рассказать о четырех столетиях ожидания?
Светофор сменился на красный, гудки машин стали настойчивее.
Егор огляделся, но девушка исчезла вместе с людским потоком.
Егор перебежал дорогу, а потом быстро достал телефон и позвонил племяннику.
- Арсений, нужно видео с уличных камер, срочно. Локацию сейчас скину.
Егор отключил вызов и посмотрел на другую сторону дороги
- Я найду тебя, теперь я знаю, что ты существуешь….
Глава 1
- Ярослава, не спорь с отцом – мама, как всегда, принимает сторону отца.
Всегда. Во всем.
- Буду спорить – спокойно ответила я, видя, как начинает от злости багроветь ее лицо – мне двадцать четыре года, я учусь в аспирантуре, у нас не крепостное право. Мы живем не в той стране, и мы не той веры, когда родитель принимают решение о браке детей. Я за него НЕ ПОЙДУ.
Кофе попить спокойно не удалось. Папа снова запустил пластинку, о том, что я ОБЯЗАНА выйти замуж за Игоря Одинцова. Перспективного, по мнению отца, молодого офицера.
А то, что я не люблю этого мужчину, во внимание брать никто не хочет.
- В твоей любви никто не нуждается! – рявкнул отец, врезав кулаком по столу так, что чашки подпрыгнули со звоном. – Ты нужна для создания крепкой семьи, для поддержания репутации. Ты думаешь, я не видел, как ты на того актера своего пялишься? Слюни пускаешь по телевизору! Это – не жизнь. Это – дурость.
Он говорил, а я смотрела в окно, на декабрьские снежинки, падающие на стекло. Они собирались, на теплом стекле, в ручейки, расходились, исчезали. Как и мои надежды на то, что когда-нибудь меня услышат. Мама стояла у буфета, нервно протирая уже блестящую фаянсовую чашку. Ее молчание было громче любого крика. Она всегда была на его стороне. Тихим, одобрительным фундаментом под его громовыми декларациями.
- Игорь – человек состоявшийся, – продолжил папа, уже спокойнее, взяв сигарету. Дым кольцами поплыл к потолку, затягивая комнату знакомым, удушающим запахом детства. – У него карьера, связи. Он обеспечит тебе стабильность. А что ты можешь предложить? Диплом историка? Мечты о писательстве? Это – сказки, Ярослава. Пора взрослеть.
В горле стоял ком. Не от страха, а от яростной, беспомощной обиды. Они продавали мое будущее, как партию товара, сбалансировав все параметры, кроме одного – моего желания. Любовь, чувства – досадный сбой в их четких расчетах, бракованная деталь, которую можно проигнорировать.
- Я не буду взрослеть по вашим лекалам, – сказала я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул. – Я не вещь. И не буду подписывать контракт под названием «брак» без своей подписи внутри.
Мама наконец обернулась. В ее глазах я прочла не гнев, а усталую тревогу, почти панику.
- Ярославка, пойми…– начала она, и ее тон, этот вечный, примиряющий шепот, вдруг вывел меня из себя больше, чем отцовский грохот.
- Понять что? Что моя жизнь – это ваша инвестиция? Что мое счастье – это что-то абстрактное, не стоящее внимания рядом с «перспективами» и «связями»?
Отец грузно поднялся из-за стола. Он казался вдруг не просто строгим родителем, а монолитом, непробиваемой стеной из вековых устоев и железной воли.
- Обсуждение окончено. Через неделю Одинцовы приезжают к нам на ужин. Ты будешь любезна, одета прилично и будешь вести себя соответственно. Ты поняла меня?
Он ждал покорного кивка. Молчания. Капитуляции. Я тоже встала. Стол между нами был словно пропасть, выкопанная годами.
- Я поняла только одно, – сказала я тихо, собирая свою сумку. – Что пить кофе дома я больше не могу.
Я вышла из кухни, оставив их там – его в клубах гневного дыма, ее с бессильно опущенными руками. В прихожей, надевая пуховик, я услышала приглушенный голос матери:
- Что же мы вырастили, она совсем от рук отбилась
Ответа отца я не разобрала, да мне уже было и не важно.
Дверь захлопнулась за мной с окончательным, щелкающим звуком. На улице снег почти прекратился, оставив после себя чистый, холодный воздух. Я шла, не разбирая дороги. Где-то внутри все дрожало от столкновения – как будто я на полном ходу врезалась в бетонную стену, но почему-то продолжала стоять на ногах. Было страшно. Было горько. Но сквозь этот ком в горле пробивалось иное чувство – острое, колющее, почти запретное. Чувство свободы. Страшной, потому что неизвестной. Но – своей.
Они думали, что это конец разговора. Для меня он только начинался. Ужин с Одинцовыми? Пусть приезжают. Пусть отец показывает своего «перспективного» жениха. У меня была целая неделя. Семь дней, чтобы найти способ отстоять не абстрактную «любовь», о которой они с таким презрением говорили, а свое право выбирать. Хоть это и казалось сейчас задачей, сравнимой со штурмом крепости.
Я вышла на набережную. Дрожь в руках не утихала, но теперь я понимала ее природу — это была не истерика, а ток, бегущий по проводам после долгого замыкания. Нужен был план. Не романтический побег, а стратегия. Они играли в шахматы, расставляя фигуры на доске моей жизни. Значит, и мне предстояло научиться правилам.
По дороге встретила свою одноклассницу Алину.
Мы попили кофе в местной кофейне, сначала говорили ни о чем. А потом я ей рассказала, что у меня происходит.
- Игорь Одинцов? – ошарашенно смотрела она на меня – Беги от него
- Почему?
- Ты вот как была ни от мира сего, так и осталась – Алина покачала головой – он же местный псих, как и его папаша. Власть меняет людей и не в лучшую сторону. Ты в курсе что он крышует местные бордели?
Я отрицательно покачала головой.
- Так вот, я знаю одну девочку, она там работает. Она говорит что эти Одинцовы ходят вместе к этим девочкам. Прикинь! И такооое там вытворяют, что девочек потом на скорой увозят.
- Какой кошмар – я закрыла лицо руками
- Ой, Яра, беги.
На следующий день, вместо университета, я поехала в районную юридическую консультацию. Маленький кабинет с запахом пыли и старой бумаги. Адвокат, немолодая женщина с усталым, умным взглядом, выслушала меня, не перебивая. Ее вопросы были четкими и деловыми: «Совершеннолетняя? Работаете? Имеется ли ваша собственность?» Мир чувств здесь не значил ровно ничего, и в этой сухой констатации фактов была странная опора.
Она объяснила, что никто не может принудить к браку, а финансовое давление — это манипуляция. Ее слова не решали всех проблем, но превращали мой бунт из эмоциональной вспышки в правовое поле. Я вышла от нее с листком, где были написаны номера статей и адреса кризисных центров. Это было оружие, тяжелое и негероическое, но настоящее.
В тот же вечер я позвонила своей подруге Кате, которая два года назад сбежала из родного города в Петербург, работая официанткой.
- Приезжай - сказала она просто, без лишних расспросов - Диван есть. Работу найдем. Сначала будет чертовски тяжело, но потом все выровняется.
Ее голос, хрипловатый от сна, был самым убедительным доводом против отцовских «перспектив». Это был путь без гарантий, вымощенный не связями, а собственной упрямой волей.
Я согласилась. Мы положили трубку, и я села составлять резюме.
Диплом историка, навыки работы с текстами, курсы копирайтинга — глядя на этот список, я впервые увидела не «сказки», как говорил отец, а конкретные, пусть и скромные, инструменты для выживания.
Оставшиеся до ужина дни я провела в тихой, методичной подготовке. Упаковала самый необходимый чемодан.
Документы, немного денег, скопленных за годы репетиторства, старый ноутбук. Мама заметила моё странное спокойствие и пыталась заговорить, но я уходила от разговоров, ссылаясь на занятия.
Её тревога росла, а моя решимость крепла. Я больше не злилась. Я констатировала. Они выбрали свою позицию, я теперь выбирала свою. Эта внутренняя отстраненность была страшнее любых сцен — я будто мысленно уже переехала, оставив в родительском доме только свое молчаливое, неподатливое подобие.