Владлен Логинов – Штрихи к портрету: В.И. Ленин – мыслитель, революционер, человек (страница 14)
Крупская писала, что в юности Владимиру Ильичу «очень нравился рассказ Тургенева „Андрей Колосов“, где ставился вопрос об искренности в любви… Конечно, вопрос не так просто разрешается, как там описано, и не в одной искренности дело, нужна и забота о человеке и внимание к нему…». Но все-таки искренность и взаимное доверие Ленин считал очень важным, обязательным элементом отношений между любящими.
«Надежда Константиновна, – пишет Дридзо, – рассказывала, что когда они стали жить вместе с Владимиром Ильичем, у них был уговор: никогда ни о чем друг друга не расспрашивать – без величайшего доверия они не мыслили себе совместной жизни. И еще об одном договорились они – никогда не скрывать, если их отношение друг к другу изменится»[72].
Как-то, рассказывая о Ленине, Надежда Константиновна мимоходом заметила:
«Никогда не мог бы он полюбить женщину, с которой бы он расходился во взглядах, которая не была бы товарищем по работе»[73].
Но однажды, когда ей попала в руки рукопись рассказа, где автор описывал, как сидели Владимир Ильич и Надежда Константиновна в ссылке и изо дня в день занудно переводили с английского толстенную книжку, Крупская не выдержала:
«Подумайте только, – говорила она, – на что это похоже! Ведь мы молодые тогда были, только что поженились, крепко любили друг друга, первое время для нас ничего не существовало. А он – „все только Веббов переводили“»[74].
О другой аналогичной рукописи она коротко, недостаточно эмоционально написала:
«Мы, ведь, молодожены были… То, что я не пишу об этом в воспоминаниях, вовсе не значит, что не было в нашей жизни ни поэзии, ни молодой страсти»[75].
А вот один из самых последних ленинских документов – от 5 марта 1923 года, адресованный человеку, оскорбившему Крупскую:
«Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным и против меня. Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения» [Л: 54, 330].
Казалось бы, ни слова о чувствах… Но в старые времена в таком вот тоне – «Я не намерен забывать… прошу Вас взвесить… взять сказанное назад…» – писались обычно «письма чести» – вызовы на дуэль…
Что думал Владимир Ильич о любви? К сожалению, Ян Берзин не запомнил его размышлений… Но их подробно записала Клара Цеткин… Они сохранились и в письмах самого Владимира Ильича…
Это не были какие-то специальные назидания, поучения или советы… Ленин прекрасно понимал, что никакая наука не может помочь человеку ни в выборе подруги жизни, ни даже в объяснении того, почему именно эта девушка стала избранницей… Он считал, что любовь это такое сугубо интимное, индивидуальное чувство, которое требует от любящих максимальной душевной тонкости и такта.
Определенного такта требует оно и со стороны окружающих.
«Владимир Ильич, – пишет Крупская, – ничего так не презирал, как всяческие пересуды, вмешательство в чужую личную жизнь… историй, возникающих обычно на почве пересудов, сплетен, чтения в чужих сердцах, праздного любопытства… Его потом обвиняли в отсутствии чуткости… Мне кажется, что требование не заезжать в чужую душу усердными руками было проявлением именно настоящей чуткости»[76].
Исследование конкретной любви двух людей, писал Ленин, это предмет для романа, для художественного анализа индивидуальных отношений, обстановки, «
Но Владимиру Ильичу, как политическому деятелю, гораздо чаще приходилось высказываться не столько о лирико-романтической, сколько о социальной стороне взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Потому что при всей, казалось бы, неповторимости и индивидуальности этого чувства и оно не является чем-то «надсоциальным» и «внеисторическим», ибо, как замечал Ленин, существует и объективная логика «классовых отношений в делах любви» [Л: 49, 52].
«Классовые отношения в делах любви»??? Не пахнет ли это упрощенчеством и механическим перенесением абстрактных понятий, существующих в сфере политической деятельности человека, на сферу совершенно иного рода, сферу сугубо интимную?
Есть абстракция и абстракция… Ребенку, например, все окружающее его кажется простым и ясным, и он с величайшим удовольствием раскладывает весь мир по полочкам – хорошее и плохое, доброе и злое, черное и белое…
Позднее, по мере расширения и усложнения контактов с людьми и внешним миром, появляется иное ощущение и убеждение – в сугубой уникальности не только каждого человека, но и каждого индивидуального случая человеческих отношений… Поэтому советы старших, с их якобы пошлыми сентенциями и прописями, воспринимаются лишь как элементарная грубость, примитивизм и отвергаются целиком и полностью…
И наконец, со временем, по мере зрелости, появляется сознание того, что обобщения, мало того – многие из тех простых «прописных истин», к которым раньше относились с пренебрежением, это не упрощенчество, грубость и примитивизм, а жизненный опыт и умудренность, позволяющие типизировать самые сложные и многообразные варианты жизненных казусов… Как сказал кто-то:
«Ребенок и старец могут произносить одни и те же истины, но для старца они имеют значение всей прожитой жизни».
И все-таки, даже соглашаясь с возможностью такого рода типизации отношений между мужчиной и женщиной, можно ли переносить на эти отношения, или, как выразился Ленин, на «дела любви», какие-то классовые критерии и категории?
Казалось бы, тысячи потрясающих воображение и ум примеров этого великого чувства, оставленных нам легендами, поэзией, литературой народов мира, говорят об обратном… Но эта кажущаяся «внеисторичность» и «независимость» Вечной Любви, возвышающейся над всеми «суетными» перипетиями социально-политических конфликтов своего времени, остается лишь уделом поэзии и легенд.
Скорее, это лишь мечта о великой и чистой любви, которая прошла через столетия именно потому, что для миллионов и миллионов людей она являлась чем-то желанным, но недосягаемо высоким, идеальным, противостоящим низменной и грубой реальности жизни.
Конечно, в любом обществе всегда находились «он» и «она», которые во имя любви шли против этой «реальности», против предрассудков, против закона… В этом смысле в основе многих легенд вполне могла лежать – и зачастую действительно лежала – какая-то конкретная «история любви»… Но все-таки она оставалась именно индивидуальным случаем, казусом, а не обычаем, не общепринятым. Ибо как только из сферы романтической поэзии и легенд миллионы людей погружались в свою реальную, повседневную жизнь, тут-то и начинала выпирать на передний план та самая объективная логика «классовых отношений в делах любви», о которой писал Ленин.
В эксплуататорском (и буржуазном и добуржуазном) обществе, отмечает Владимир Ильич, любовь и обычные супружеские связи густо замешаны на такой основе, которая весьма далека от чистого и возвышенного чувства. Мало того, любовь и брак зачастую воспринимаются не как причина и следствие сложного процесса развития взаимоотношений двух людей, а как нечто независимое и даже противостоящее друг другу… Не в том смысле, что необходимость любви в браке отрицалась вообще… Нет, зачем же просто ей отводилось в этом союзе «надлежащее» место.
И в массе своей это зависело уже не столько от индивидуальных особенностей «характеров и психики данных типов», сколько от системы жизненных ценностей, присущей данному обществу.
Ленин конкретно указывает на то, как это проявляется в жизненной практике:
· материальный расчет («а сможет ли он должным образом обеспечить семью?») – у одних;
· классовые предрассудки («нашего ли круга невеста?») – у других;
· предрассудки национальные и религиозные («а какой она нации или веры?») – у третьих;
· наконец, просто запрет папеньки, грозящего проклятьем (и лишением наследства)…
Что еще можно добавить к этому перечню? Разве что страх перед одиночеством в этом огромном мире разобщенных людей? Впрочем, вполне достаточно и тех «обычных» проявлений, на которые указывает Ленин… Где уж тут после всего этого место для возвышенных чувств и эмоций…
Вот почему марксисты всегда высмеивали и отвергали попытки попов и мещанских моралистов выдать такого рода брачные союзы за «чистую любовь» и «идеальную семью».
Означало ли это отрицание «святости» и «незыблемости» буржуазно-мещанских брачных уз призыв к немедленному их расторжению, или, как выразился один из оппонентов Ленина, «приглашение всех жен уходить от мужей»? Конечно, нет! И если бы среди марксистов, писал Владимир Ильич, нашелся такой человек, то «самое большее, что сказали бы: нельзя же в большой партии без больших чудаков!» [Л: 30, 127].
Конечно, сводись вся проблема к такого рода чудачествам, о ней, вероятно, и не стоило бы говорить. Но в XX веке империализм, обостривший и еще более запутавший буквально все и главные, и второстепенные, и глобальные, и менее существенные противоречия буржуазного общества, умудрился довести до крайности и эту проблему – семьи, брака, вообще взаимоотношений между полами…