Владлен Логинов – Штрихи к портрету: В.И. Ленин – мыслитель, революционер, человек (страница 16)

«Но важнее всего, – отмечал Ленин, – общественная сторона. Питье воды – дело действительно индивидуальное. Но в любви участвуют двое, и возникает третья, новая жизнь. Здесь кроется общественный интерес, возникает долг по отношению к коллективу»[86].

Вот почему Ленин категорически отвергал всякую попытку приклеить к теории «стакана воды» марксистскую этикетку.

«Спасибо за такой „марксизм“, – говорил он, – который все явления и изменения в идеологической надстройке общества выводит непосредственно, прямолинейно и без остатка исключительно только из экономического базиса. Дело обстоит совсем не так уж просто. Некий Фридрих Энгельс уже давно установил эту истину, касающуюся исторического материализма.

…Отношения между полами не являются просто выражением игры между общественной экономикой и физической потребностью. Было бы не марксизмом, а рационализмом стремиться свести непосредственно к экономическому базису общества изменение этих отношений самих по себе, выделенных из общей связи их со всей идеологией»[87].

И далее, по словам Цеткин, Ленин заключал:

«Хотя я меньше всего мрачный аскет, но мне так называемая „новая половая жизнь“ молодежи – а часто и взрослых – довольно часто кажется чисто буржуазной, кажется разновидностью доброго буржуазного дома терпимости»[88].

Что ж, значит, назад – к тому самому мещанскому браку, который при всех его минусах, при всей его пошлости и ханжестве все-таки хоть как-то регламентирует отношения между полами?

Конечно, нет, отвечает Ленин:

«Ничего не могло бы быть более ложного, чем начать проповедовать молодежи монашеский аскетизм и святость грязной буржуазной морали»[89].

Однако само противопоставление мещанского брака и так называемой «свободной любви» – ложно. Оно лишь запутывает существо вопроса. И Владимир Ильич доказывает это на примере такой, на первый взгляд, казалось бы, убедительной альтернативы: даже мимолетная страсть и связь поэтичнее и чище, чем поцелуи без любви пошлых и пошленьких супругов.

Правильно ли это противопоставление?

«Поцелуи без любви у пошлых супругов, – отвечает Ленин, – грязны. Согласен».

«Индивидуальный случай грязных поцелуев в браке и чистых в мимолетной связи» – вполне возможен…

Ну и что же? Какова альтернатива такому браку – мимолетная связь? Но ведь и «мимолетная связь-страсть может быть грязная, может быть и чистая». И если она грязна, т.е. без любви, то нелепо противопоставлять «поцелуи без любви (мимолетные)… поцелуям без любви супружеским…» И тем и другим – по всем законам не только логики, но и общечеловеческих норм морали противостоит совсем не «мимолетная связь», а «поцелуи с любовью».

Ну а уж если действительно есть любовь, замечает Владимир Ильич, то почему же речь идет всего-навсего о «мимолетной связи», да и вообще почему лишь о «связи», а не просто – о настоящей любви? Итак, заключает Ленин, надо противопоставлять мещанский «пошлый и грязный брак без любви… браку с любовью…» [Л: 49, 56].

Что – «старомодно»?.. В разговоре с Цеткин Ленин, смеясь, говорил:

«Да, дорогая Клара, ничего не поделаешь, мы оба старые. Для нас достаточно, что мы, по крайней мере, в революции остаемся молодыми и находимся в первых рядах»[90].

Вероятно, подобного рода «старомодностью» объяснялось и то, что не терпел Владимир Ильич пошлости, когда речь заходила о женщинах и о любви…

Бонч-Бруевич рассказывает: в 1904 году, собираясь в двухнедельную прогулку по Швейцарии, Ленин разговорился с одним из эмигрантов

«о том, как приятно иногда бывает отряхнуть прах от ног своих и бежать в горы от бесконечных дел и дрязг женевских.

– Люблю путешествовать, особенно вдвоем вместе с Надей, сказал Владимир Ильич, берясь за руль велосипеда.

– Ну уж, – посмеиваясь, грубо сказал тот приезжий, – нашли что интересного… Я понимаю вдвоем, это да… – и он хотел что-то сказать плоское, но Владимир Ильич, словно предчувствуя грубость, жестким голосом, несколько покраснев, сказал, перебивая:

– Как? С женой-то не интересно?.. А с кем же? …Эх, вы… – и он оборвал разговор»[91].

Пошлому и грязному браку без любви противостоит, по Ленину, не некая «свободная любовь» вообще или «мимолетная страсть», а брак с любовью. И это будет не альтернатива отдельных случаев или индивидуальных казусов, а противопоставление «классовых типов» [Л: 49, 56].

Не в том смысле, что всякий брак двух буржуа продажен и грязен, а каждый пролетарский брачный союз заведомо возвышен и чист… А в том, что все отвратительные стороны буржуазно-мещанского брака, его продажность, ханжество и лицемерие определяются самой системой буржуазных отношений. Пролетариат же борется за создание принципиально иного общества и иных человеческих отношений.

В этом новом обществе, писал Маркс, свободном от уз капитала, в основе человеческих отношений будут лежать естественные человеческие чувства, освобожденные от всего отчуждающего и калечащего их. И при таких человеческих отношениях, в отличие от товарных,

«ты сможешь любовь обменивать на любовь…» [МЭ: 42, 150].

Тогда-то и сможет в отношениях между мужчиной и женщиной свободно проявиться то естественное и высокое духовное начало, которое делает любовь великим и специфически человеческим чувством. Даже «в половой жизни, – отмечал Ленин, – проявляется не только данное природой, но и привнесенное культурой…». Вот почему, подчеркивал он, так важно, чтобы в новом обществе «половая любовь развилась и утончилась… Не монах, не Дон-Жуан, но и не германский филистер, как нечто среднее». «Коммунизм должен нести с собой, – заключает Владимир Ильич, – не аскетизм», а «разносторонность духовных интересов» и физическое совершенство, «жизнерадостность и бодрость, вызванную также и полнотой любовной жизни»[92].

Что ж, наступит некая блаженная гармония в отношениях между полами! Конечно, нет… Именно потому, что любовь нельзя купить,

«если ты любишь, не вызывая взаимности, т.е. если твоя любовь как любовь не порождает ответной любви, если ты своим жизненным проявлением в качестве любящего человека не делаешь себя человеком любимым, то твоя любовь бессильна, и она – несчастье» [МЭ: 42, 151].

Иными словами, пролетариат борется за создание такого общества, которое отнюдь не гарантирует, а лишь создает – причем не для единиц, а для миллионов наиболее благоприятные условия для подлинно чистого союза между мужчиной и женщиной, союза, основанного только на любви, свободного от материального расчета, рабской зависимости и предрассудков. А это как раз и означает реализацию извечных представлений народа, той самой мечты многих и многих поколений людей о личном счастье, которое воспевалось и в легендах о великой любви, и в романтической поэзии, и в литературе народов мира.

«Темы, казавшиеся необычными для Ильича, темы интимные…» Откуда это? Почему? Сам Ян Берзин лишь иронизирует над теми, для кого размышления Ленина «о лесной тишине, о луне, о поэзии, о любви» являются чем-то неожиданным и необычным… Несовместимыми с образом вождя они могут быть лишь для людей, полагающих, что вождем революции может быть лишь мрачный аскет, стоящий якобы над всеми мирскими страстями.

Между тем как раз именно такой человек и не смог бы никогда стать вождем действительно народной революции. Мало того, он принес бы ей неизмеримый вред. Потому что нет проблем революционной борьбы, лежащих над и вне «простых» человеческих отношений и страстей, как и нет решения ни одной из извечных проблем «простых» человеческих отношений вне классовой, вне революционной борьбы, хотя осознать эту связь не всегда просто.

В мае 1913 года в Петербурге открылся XII Пироговский съезд врачей. Присутствовало на нем около полутора тысяч человек, съехавшихся со всех концов России. Были заслушаны десятки докладов, рефератов, сообщений, но особые дебаты вызвал доклад директора Мариинского роддома о «ненаказуемости абортов».

Под бурю аплодисментов один из виднейших фабрично-заводских врачей И.Д. Астрахан, обрисовав чудовищные условия жизни народа, тяжкое и унизительное положение женщины-работницы, с негодованием восклицал: «Мы должны убеждать матерей рождать детей, чтобы их калечили в учебных заведениях, чтобы для них устраивали жеребьевки, чтобы их доводили до самоубийства!»

Астрахану ответил в большевистской «Правде» Ленин. Пролетариат, писал Владимир Ильич, должен «требовать безусловной отмены всех законов, преследующих аборт», ибо это есть не что иное, как «охрана азбучных демократических прав гражданина и гражданки». Но совсем другое дело та мещанская аргументация, которая прозвучала на съезде врачей.

Мелкий буржуа, мещанин, обыватель «видит и чувствует, что он гибнет, что жизнь становится все труднее, борьба за существование все беспощаднее, положение его и его семьи все более безвыходное. Факт бесспорный… Ничего не поделаешь, хоть детей бы поменьше было, страдающих от нашей муки и каторги, от нашей нищеты и наших унижений…» Такова, указывает Ленин, философия «мещанской парочки, заскорузлой и себялюбивой, которая бормочет испуганно: самим бы, дай бог, продержаться как-нибудь, а детей уж лучше ненадобно».

«„…Рождать детей, чтобы их калечили…“ Только для этого? – спрашивает Ленин. – Почему же не для того, чтобы они лучше, дружнее, сознательнее, решительнее нашего боролись против современных условий жизни, калечащих и губящих наше поколение??