Владлен Багрянцев – Спартак - Восставший из ада (страница 16)

— Хороший вопрос, — Спартак не отвел взгляда. — Задумывался. Именно поэтому я и поддержал римлян шесть лет назад, когда твои несметные армии перешли в Европу. Я смотрел на тебя и видел лишь нового восточного тирана, который несет моим землям рабство, только в другой обертке. Но теперь я понимаю, что ошибался. Ты действительно хочешь стать величайшим. Ты хочешь стать богом.

Спартак сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, а затем нанес свой главный, безошибочный удар в самое уязвимое место Митридата — в его титаническое честолюбие.

— А как всякого бога, — продолжил фракиец, — тебя однажды призовут на Олимп. Ты не вечен, Эвпатор. И все, что после тебя останется — это бессмертная слава. Как у Александра. Рим же — это безликая машина, Левиафан, пожирающий мир по кускам. Но если ты сокрушишь Рим, ты не просто завоюешь землю. Ты превзойдешь их всех, всех вместе взятых! Порсенну и его этрусков, Бренна и его галлов, Пирра Эпирского, великого Ганнибала, Филиппа Последнего и Персея Македонского… Ты станешь тем единственным, кто сломал хребет непобедимой волчице. Ради такой славы боги не занимаются управлением мелких горных деревушек.

Митридат слушал, затаив дыхание. В его темных глазах разгорался пожар. Лесть была грубой, прямой, но она была выстроена с такой безупречной исторической и философской точностью, что била без промаха.

— Вижу, ты хорошо изучал историю, — усмехнулся Митридат, и в его тоне прозвучало искреннее уважение. — В Афинах?

— И в Афинах, — кивнул Спартак. — И в Спарте, и в Пергаме. Мой меч служил многим, а глаза и уши всегда оставались открытыми.

Царь Понта долго, пристально смотрел на фракийца. В этом подземелье, среди мертвых хеттских богов, два смертельных врага Рима, наконец, нашли ту точку опоры, с которой можно было перевернуть мир.

— Хорошо, — просто сказал Митридат. — Мы уничтожим Рим.

Он произнес это так буднично, так обыденно, словно речь шла не о величайшей империи Запада, а о планировании утренней охоты на фазанов или замене прохудившейся крыши во дворце.

— Мы уничтожим Рим, — повторил Митридат.

Царь отломил еще один кусок сыра, отправил его в рот и, прожевав, деловито спросил:

— С чего начнем?

* * * * *

— Для начала, — произнес Спартак, отодвигая от себя пустую чашу, — помоги мне вернуть трон моих предков.

Митридат небрежно пожал широкими плечами, отрывая очередной кусок лепешки.

— Ну, это само собой разумеется. Это часть сделки, — спокойно ответил царь Понта. — Но ты должен понимать: даже если мы выступим завтра на рассвете, до Фракии мои армии доберутся еще не скоро. Римляне держат Македонию железной хваткой, и путь туда будет залит кровью.

— Я не этот трон имел в виду, — покачал головой фракиец.

Митридат замер. Он медленно повернул голову, устремив свой пронзительный взгляд куда-то сквозь толщу базальтовых стен, точно на север, насколько это было возможно в глухом подземелье. В его глазах вспыхнуло мгновенное понимание.

— А… — протянул Эвпатор. — Понимаю.

— Именно, — жестко подтвердил Спартак. — Трон Боспора Киммерийского. Царство Спартокидов — древней династии, чье имя я ношу. Боспор — это та самая соломинка, которая способна сломать спину римского верблюда. Это последняя, свинцовая гиря, брошенная на весы войны. Боспор — это ключ к победе. И мы оба прекрасно знаем, почему.

Митридат медленно, задумчиво кивнул, его пальцы начали машинально выбивать дробь по каменной столешнице.

— Конечно. Скажу без лишней скромности, варвар: я и сам много думал об этом. Боспор бесценен, — царь вздохнул, и в этом вздохе прозвучала тяжесть короны, придавившей половину мира. — Проблема в том, что моя империя уже сейчас слишком велика. Я физически не могу находиться во всех провинциях одновременно, чтобы держать в узде местных царьков и племенных вождей. Мне нужен на Боспоре верный человек. Цепной пес, которому я могу безоговорочно доверять, и который будет понимать меня с полуслова.

— Я могу стать таким человеком, — предложил Спартак, глядя прямо в темные глаза владыки.

Митридат усмехнулся, чуть склонив голову набок.

— Возможно. Но что ты знаешь о положении дел на Боспоре сегодня?

Спартак позволил себе короткую, мрачную усмешку.

— Признаться, в последнее время мне было немного не до этого. Я выживал в горах Фракии и Македонии. До меня доходили лишь слухи, что там разразилась какая-то жестокая смута, восстания скифов и меотов. Я подумал, что это удачный момент, чтобы предъявить свои права на наследие предков. Впрочем, полагаю, о положении дел на Боспоре ты знаешь гораздо лучше меня, Эвпатор, — и это не лесть. Это просто факт.

— Разумеется, я знаю лучше, — буднично согласился Митридат, вытирая губы. — Дело в том, Спартак, что прямо сейчас на боспорском троне сидит мой сын. Митридат Младший.

Внутри у Спартака все оборвалось. Кровь на мгновение заледенела в жилах.

Фракиец замер, словно пораженный ударом молнии. Неужели он, сам того не ведая, только что предложил самому могущественному и параноидальному тирану Азии отобрать корону у его собственного, родного сына? За меньшую дерзость в этом дворце с людей заживо сдирали кожу.

Но Митридат даже не повысил голоса. Он посмотрел на опешившего Спартака спокойным, мертвым взглядом и добавил:

— Убей его. Принеси мне его голову — и Боспор твой.

Спартаку показалось, что он ослышался. Свист факелов в тишине хеттского святилища вдруг стал оглушительным. Фракиец моргнул, пытаясь найти на лице царя следы злой, извращенной шутки или проверки, но лицо Эвпатора оставалось бесстрастным, как у каменного истукана.

Словно прочитав мысли своего гостя, Митридат продолжил тем же скучным, деловым тоном:

— Нет, Спартак, ты не ослышался. Дело в том, что мой родной сын… моя плоть и кровь… предал меня.

Царь налил себе еще вина, ни одна капля не дрогнула в его уверенной руке.

— Он перестал подчиняться моим приказам. Он вздумал стать независимым владыкой, чеканить свою монету. И это только начало. У меня везде есть глаза, и все признаки указывают на то, что этот щенок собирается свергнуть меня и сесть на мое место при поддержке недовольных племен. А значит, он потерял право на мою любовь. Потерял право носить мое имя, право на защиту и кровные узы. Он предал меня, и потому он должен умереть. Вот и всё. Всё очень просто. Убей его — и я лично, своими руками, возложу на тебя боспорскую корону Спартокидов.

Спартак не ответил. Великий воин, привыкший смотреть в лицо смерти на арене и на поле боя, сейчас потерял дар речи. Перед ним разверзлась бездна такого черного, абсолютного властолюбия, перед которым меркли даже интриги римского сената.

— Что же ты молчишь, фракиец? — с легкой, почти ласковой насмешкой спросил Митридат. — Язык проглотил? Считаешь меня чудовищем, пожирающим своих детей?

Спартак продолжал хранить молчание, тяжело глядя на собеседника.

— Нет, Спартак, я не чудовище, — в голосе царя зазвучала та самая пугающая, нечеловеческая гордыня. — Мы, боги, просто выше этого. Ты сам только что сказал мне: верность должна быть обоюдной. Мой сын — мой бывший сын — потерял право на мою верность в тот миг, когда решил ударить меня в спину.

Митридат внезапно подался вперед. Иллюзия простого пастуха окончательно рассеялась — из-под грязного тулупа на Спартака смотрел безжалостный хищник, способный сжечь мир ради своей цели.

— И запомни этот урок, варвар, — тихо, угрожающе процедил царь. — Потому что если однажды ты вздумаешь меня предать, я убью и тебя. Все просто, и проще некуда. Сделай то, что я прошу, и ты докажешь свою верность. Не только мне лично, но и нашему договору против Рима. А ты как думал? — Эвпатор брезгливо скривился. — Как там у вас, варваров, принято? Надрежем ладони кинжалом, смешаем кровь в чаше и поклянемся духами предков? Нет. Кровь моего сына — вот та самая кровь, которая скрепит наш союз по-настоящему.

Спартак все еще безмолвствовал. Скрестив руки на груди, он сидел в сумраке подземелья, пытаясь переварить услышанное. Цена, которую Понтийский владыка потребовал за армию, власть и месть Риму, оказалась поистине ужасающей. И чтобы заплатить ее, Спартаку предстояло стать таким же демоном, как и тот, кто сидел сейчас перед ним.

Глава 17. Испанский вариант.

Спустя несколько недель после новостей о странной отставке Суллы, под покровом такой же безлунной ночи, Цезарь вновь спустился в Астак. В той же самой пропахшей прогорклым маслом и дешевым вином рыбацкой таверне его ждал новый гость. Но на этот раз человек прибыл не из Рима.

Странник сбросил темный капюшон, обнажив обветренное, изрезанное глубокими морщинами лицо старого солдата. Это был Луций Гиртулей — опытный легат и один из самых преданных соратников Квинта Сертория.

Имя Сертория гремело сейчас по всему Западу. Выдающийся полководец, последний из великих лидеров марианской партии, он не признал диктатуру Суллы. Пережив предательства и скитания, Серторий высадился в Испании, поднял местные племена, собрал вокруг себя уцелевших в проскрипциях римлян и фактически создал там независимую республику, раз за разом громя отправленные против него сулланские легионы.

Гиртулей заказал кувшин неразбавленного вина и, понизив голос до хриплого шепота, перешел прямо к делу.

— Квинт Серторий прислал меня за тобой, Гай Юлий, — произнес легат, впиваясь в юношу цепким взглядом. — В Испании мы строим новый Рим. Свободный от тирании оптиматов. Там собираются лучшие люди Республики. И Серторий хочет видеть тебя рядом с собой. Ты — племянник великого Мария. Ты зять Цинны. Твоя кровь и твое имя станут для наших легионов знаменем. Присоединяйся к нам, и тебя встретят с распростертыми объятиями. Серторий поручит тебе любую должность, доверит командование войсками. Твое место — среди нас, на поле боя, а не в этой восточной золотой клетке.