Еще одно женское имя, украшающее российский хоррор-небосклон, – Анна Старобинец.
После первых публикаций критика наложила на нее проклятие «русского Стивена Кинга», от которого молодая москвичка не вполне избавилась до сих пор, – но, надо отдать ей должное, очень старается. В ее текстах действительно прослеживаются инородные влияния, но это не только и не столько Кинг, сколько англоязычная литература в целом (в том числе хоррор); отсюда и многочисленные другие сравнения – Гейман, Филип Дик, даже Кафка… Старобинец переносит завоевания западной прозы на российскую почву, и гибрид не только демонстрирует жизнеспособность, но и становится полноправным местным видом – о смешанных корнях и не вспомнишь. Черты его характерны и узнаваемы: чеканная, холодная стилистика, обязательная нотка абсурда, всепроникающий цинизм, утонченная жестокость, окраска – от серой до угольной. Иные пассажи напоминают отрывки из магических книг и при достаточно глубоком погружении вызывают эффект транса.
Первой заявкой на успех стал «Переходный возраст», давший название дебютному сборнику Старобинец, – душераздирающая повесть, с блеском доказывающая, что «телесный» хоррор можно писать и по-русски. Попадись такой сюжет в руки молодому Кроненбергу, в его карьере могло бы стать на шедевр больше. Прочие тексты, включенные в сборник, больше тяготеют к фантастике и сюрреализму в духе Людмилы Петрушевской, и все же от каждого из них потягивает чем-то беспокойным и неуютным (рассказ «Я жду», повествующий о таинственном перерождении прокисших щей, – яркий пример того, как уместить на одной кроватке ужас и абсурд).
Во втором сборнике, «Зимнее похолодание», градус реализма возрастает – а общая температура, как и обещано в названии, падает. Особенно выделяется одноименная повесть, в которой проступают отчетливые следы Кинга, но его присутствие озаряет не букву, а дух происходящего. Над маленьким подмосковным городком возвышается гора, наваленная из мусора, – и точно такая же мерзлая свалка таится в душах живущих здесь людей, не исключая и детские души… Тот же стылый морок поджидает читателя и «В пекле» – наверное, это единственный рассказ о новогодней России, который мог бы экранизировать Дэвид Финчер.
Иного рода страхи царят в «Убежище 3/9» – первом романе Старобинец, душевно встреченном критикой, но не слишком известном среди смертных читателей. Его жанровая принадлежность определению не подлежит, проще подыскать аналоги – прежде всего «Американские боги» Нила Геймана и его же «Песочный человек». Но даже и к этому коктейлю из фэнтези, мифа, притчи и хоррора автор умудряется добавить несколько собственных ингредиентов – антиутопию, фантасмагорию, апокалиптическую сагу, бытовой кошмар. Действие книги тонким слоем размазано по материальному и духовному пространству – между Россией и Европой, явью и грезой, пленкой сознания и подкладкой мифа. Старобинец берет образы, знакомые каждому из нас по русским сказкам, и счищает с них шелуху, вгрызается в плодородную почву фольклора и доходит до самых корней, обнажая прекрасную и жуткую сущность привычных вроде бы фигур. И да, ужас в этой мистерии не на последних ролях – чего стоит только эпизод с Полуденной, который привел бы в экстаз и Лавкрафта. Несмотря на спорный финал (что характерно для многих произведений Анны) и отдельные излишества, «Убежище 3/9» – это литература, гордиться которой естественно и легко.
Магия Старобинец оживляет даже самый неблагодарный материал: в романе «Истина», написанном в развитие российско-японского аниме «Первый отряд», разухабистый сюжет исходника наполняется реализмом и философской глубиной, вырастая до масштабов современной легенды. Это уже не придаток к основному продукту (и уж тем более не новеллизация), а полноценное художественное высказывание, которое можно воспринимать в отрыве от оригинала, – мрачная фантазия, затмевающая тему как таковую. Увы, сомнительная репутация мультфильма сослужила книге плохую службу – «Истина» фактически осталась непрочитанной.
Чуть больше повезло антиутопии «Живущий», замеченной – наконец-то! – российским фэндомом. Хотя автор и следует традициям Замятина, Хаксли и Брэдбери, проблематика романа насквозь современна, и в фокусе его находится явление, которое мы еще только начинаем осмысливать, – социальные сети, потихоньку перекраивающие наше хрупкое сознание по новым лекалам. Книга номинировалась на несколько фантастических премий (и удостоилась киевского «Портала») и собрала урожай хороших рецензий, но даже с учетом этого не получила и половины той известности, какой заслуживает. Видимо, час Старобинец еще не пробил; пожелаем ей терпения.
Несколько удачнее складывается судьба другого нашего современника – эпатажного Михаила Елизарова, обладателя «Русского Букера» за роман «Библиотекарь» (как утверждают злые языки, это был последний заслуженный «Букер» – но и здесь мнения расходятся) и внешности то ли рок-звезды, то ли маньяка. Елизаров препарирует уже не фольклор, а покинувшую нас советскую действительность; в общих чертах его метод можно описать как встречу Владимира Сорокина и Алексея Балабанова глухой ночью в заводском квартале. «Груз 200», помноженный на «Голубое сало», – вроде бы и масло масляное, а работает.
Впрочем, Елизарову, в отличие от Сорокина, более интересна не идеологическая, а бытовая сторона советской жизни; ее-то он склоняет по всем ему известным падежам. В ранних повестях и рассказах еще теплятся ростки реализма (тоже своеобразного – сальноватого, гнусно хихикающего), но чем дальше, тем больше стрелка смещается в сторону зловещей фантасмагории, а там уже и вовсе упирается в кроваво-красную отметку «HORROR». Неизвестно, в этом ли ключе оценивает свое творчество сам Елизаров, но в рамках жанра он держится по-хозяйски, с этакой пацанской ленцой.
Сборник «Кубики» – гимн социальному уродству, симфония опасных районов. Как и «Груз 200», это не столько история, сколько лаборатория: бытовое зло изолируется, фиксируется в вакууме и доводится до предела, абсолюта. В мире «Кубиков» категории добра и даже нормы ютятся где-то на обочине; в лучшем случае «нормальное» общество служит инкубатором, поставляющим новых и новых жертв бандитам, насильникам и убийцам. В худшем – отсутствует как класс; пауки в банке справляются и без него, заполняя будни каннибализмом, педерастией и старым добрым ультранасилием. Однако Елизаров идет дальше Балабанова и наделяет свою кошмарную реальность магическими, сатанинскими атрибутами; заговоры, ритуалы и демонические сущности органично уживаются с поножовщиной и женскими криками на пустырях. Это могло бы быть смешно, если б не было так страшно; ад – не каверна под землей, а лестница в соседнем подъезде. При этом Елизарову присуще некое неуловимое чувство меры, которого лишен (с виду) его старший коллега Илья Масодов, специалист по некропедофилии и другим странностям: вопреки всем протестам здравого смысла, происходящее в этих рассказах сохраняет внутреннюю цельность, если не правдоподобие – насколько может быть правдоподобен тяжкий сон, увиденный на пьяную голову. Масодовская вселенная – от начала и до конца искусственный конструкт, фантазия взбесившегося филолога; мир «Кубиков» – метафора, притаившаяся в каких-то двух шагах за порогом. Это действительность, которой тошно от самой себя; каждый персонаж, каждый поступок – всего лишь слизь, исторгнутая из ее чрева.
Иное дело «Мультики» – китайская шкатулка, сработанная с редким изяществом. Те же застойные годы, те же гнилые районы, но ракурс совсем другой. Повествование ведется от первого лица, и вместе с героем мы из домашнего мальчика превращаемся в гопника, из гопника – в грабителя, из грабителя… Цепочка обрывается, наткнувшись на детскую комнату милиции, и на страницы книги начинает по капле просачиваться сюрреалистический ужас, достойный пера Рэмси Кэмпбелла. Советский быт вновь поедает сам себя, но на сей раз камера Елизарова обращена в прошлое, отматывая эпоху за эпохой и видя одно и то же: кровь, страдания, изломанные судьбы. События романа могут быть истолкованы на разные лады, однако эта многозначность ценна сама по себе и исполнена сладкой, сладкой жути… Такие мультики могли бы присниться Линчу.
А вот следующей книги он бы и представить себе не смог. «Убыр» Шамиля Идиатуллина (скрывшегося по настоянию издательства за именем собственного героя – Наиль Измайлов), свежее пополнение в российском хоррор-пантеоне, насквозь пропитан татарской экзотикой и привязан не к городскому асфальту, а к самой нашей земле – древней, таинственной, дарующей жизнь и смерть. Книга примыкает к условному жанру, который удобно называть «мальчишечьими ужасами», – по сути, классический роман взросления, в котором к печалям уходящего детства примешивается сверхъестественная угроза. Победа над могущественным злом заменяет персонажам обряд инициации, становится вратами во взрослую жизнь. Вслед за Брэдбери, Кингом, Симмонсом, Маккаммоном и многими другими Идиатуллин проводит своего героя по тропке, которой однажды проходил каждый из нас – но не для всех она выдалась столь же мучительной и тернистой…
Само слово «Убыр» звучит предвестием беды, обещанием расправы – и действительно, стоящее за ним существо страшнее привычного «упыря». Вместо безмозглой замогильной пиявки – черная дыра, равно опустошающая тело и душу; нелегко, ох нелегко придется юному Наилю и его несмышленой сестренке.
