Владислав Стрелков – Судьбы местного значения (страница 46)
- Хорошо, иду, — поднялся Чичерин.
Зайцев застыл соляным столбом. С лица хоть картину пиши — не болтай!
Лейтенант усмехнулся, поднял упавший костыль, вложил его в руку Ивана, повернулся к особисту:
- Сержант, у тебя закурить не найдется?
- Найдется, товарищ лейтенант, — ответил Коломоец и, вынув пачку «Казбека», протянул Чичерину.
Тот вытянул пару папирос и сунул Зайцеву. Заметил прищуренный взгляд особиста.
- Держи, страдалец, покури. И подумай, — сказал лейтенант, постучав пальцем по голове.
- Сержант, ты свежие газеты читал? — спросил Чичерин, когда они шли по аллее к центральному корпусу госпиталя.
- Вы про план «Ост»? — уточнил Коломоец. — Читал. Фашистские людоеды, другого не скажешь.
- Ты Известия со статьей добудь, ладно?
- Могу «Звезду» принести, там тоже статья есть.
- Можно и «Звезду». И еще, — Чичерин жестом указал за спину, — вот таких оболтусов особо не прессуй.
- Этим пусть политруки занимаются, — сказал Коломоец, — иных забот полон рот. Эссесов много привезли. То есть самострелов-леворучечников.
- А чего в санбатах?
- Санбаты не справляются, сразу в тыл везут. А фельдшера на передке или не замечают, или не хотят замечать. Хотя раз записку сопроводительную передали, а там пояснение — голосовал на выборы в Верховный Совет. — Сержант усмехнулся. — Значит высунул руку из окопа и ждал, пока немец её прострелит. Почему леворучечники? Так все левую руку выставляют. А у самострельщиков вокруг раны характерные ожоги и следы пороховых газов. Есть и оригиналы — стреляют через доску, тряпку, или кусок хлеба. Но все-равно попадаются.
Алею перегородила толпа ранбольных, что собралась вокруг лавочки с гармонистом. Достаточно большая, будто все находящиеся на излечении вышли послушать музыку. Там же стояли молодые санитарки. Некоторые из них поддерживали ранбольных, что несмотря на слабость и покалеченные конечности, ковыляли на костылях поближе к музыканту. Лейтенант с сержантом проходить через эту толпу не стали, пошли в обход по газону вокруг лип и акаций. Невольно прислушивались к переливам гармони. У гармониста голос сильный, звучный. Ему бы марши петь, а он лирику играет. По аллее разливалась мелодия «Утомленного солнца»[11], но гармонист выводил иное:
До лирики ли сейчас? Никак санитарки попросили что-то этакое спеть — подумал Чичерин, замедляя шаг. Вон сколько их вышло. Не только ранбольных музыка привлекла. Девушки даже пытаются потанцевать, придерживая забинтованных кавалеров.
Чичерину хотелось послушать, даже потанцевать был не против, пригласив, например, вон ту молодую и симпатичную санитарочку, но дела торопили. Он догнал сержанта у крыльца и вошел внутрь госпиталя. Когда подошли к палате, где лежал Лукин с бойцом-фигурантом, оба переглянулись — отсутствовал охранник, приданный сержант из местной комендатуры. Оба направились к палате. Но дверь распахнулась, и в коридор вышел политрук в звании батальонного комиссара и какой-то гражданский с блокнотом и ручкой в руках. Следом появился сержант. Следовало выяснить личности посетителей, и почему сержант допустил посторонних в палату?
Лейтенант с сержантом перекрыли троице проход, и представились:
— Лейтенант госбезопасности Чичерин.
— Сержант госбезопасности Коломоец. Ваши документы.
Политрук хотел было возмутиться — что за лейтенант госбезопасности в обвислом больничном халате и тапочках, да еще с синяком в пол-лица, но передумал, в карман за удостоверением полез.
— Корреспондент газеты Известия Михаил Осипов, — первым представился гражданский.
— Батальонный комиссар Супонин из политотдела фронта, — сказал политрук важно, протягивая документы.
Политуправление везде и во всем имеет вес. Чем выше в пирамиде расположен политрук, тем важнее он себя ведет. Не все правда. Но в целом было так. Чичерин знал множество политруков, которые «жгли глаголом» не по бумажке, и отчаянной смелости товарищи, в большинстве своем все рангом не ниже батальонного. Однако годами за тридцать пять — сорок. Редко, когда молодой политрук мог толкать речь импровизируя. Супонин же годами до тридцати, и стопроцентно «бумажечник». Ранг батальонного комиссара достаточное по значимости, однако для политотдела фронта означает не более чем товарищ на «побегушках».
Чичерин изучал документы — Супонина, а сержант — Осипова.
Книжка потертая, в меру загрязненная, выдана три года назад. Подписи и печати соответствуют. Так, что там капитан из Москвы говорил?.. Спец-пометки! Их нет, ввели всего лишь неделю назад. Возможно, очередь на смену документа пока не дошла. Скрепки… с налетом ржавчины. Политрук с некоторым беспокойством следил, как Чичерин тщательно рассматривает удостоверение. А когда тот зачем-то потер скрепки, обеспокоенно поинтересовался:
— Что-то не так?
— Все не так… — ответил Чичерин, пристально посмотрев на Супонина. — Разберемся!
Политрук недовольно поморщился, но перечить не стал.
— Кто разрешил входить в палату? — спросил Чичерин, возвращая документы Осипову.
— Начальник особого отдела фронта, — ответил политрук. — Ваш героический прорыв решено отразить в советской прессе.
Вот тут политрук явно врет. Не мог начальник особого отдела дать разрешение. Ни он не его заместитель. Циркуляры по объектам «Пепел» получили все особые отделы фронтов. А по группе Лукина особенно. Только сам капитан имел право дать разрешение, но он ранен. Чичерин покосился на закрытую дверь, заметил комендантского сержанта с каменным лицом. Предчувствует он экзекуцию. Ясно, что простой сержант против батальонного комиссара никак не пляшет, но если Лукин разрешения не давал, то комендачу придется туго.
Документы у обоих были в порядке. Чичерин приоткрыл дверь и заглянул в палату — все в порядке, прикрыл дверь и вернул политруку его удостоверение.
— Блокнот покажите, — потребовал Чичерин у Осипова.
Перелистывая страницы блокнота, пробежался по записям. Краткие тезисы — шли-стреляли-уничтожали врага. Ничего такого, что могло намекнуть на особый секрет. И пока на привычную газетную статью не похоже. Вернулся к первой страничке, где заметил знакомые строчки. Четко выделенные и подчеркнутые.
— Наша задача не умирать за свою родину, а так сражаться с врагом, чтобы он умирал за свою родину! — негромко прочитал он.
— Это слова товарища Попеля, — пояснил Осипов.
Чичерин кивнул, протягивая блокнот. Эти слова были в Витькиной тетради. Может быть товарищ Попель тоже имеет какое-то отношение к Фениксу, то тесть к «Пеплу»? Сколько же может быть этих посланий? Скорей всего более трех.
— Хорошие слова, — сказал лейтенант корреспонденту. — Я бы добавил еще — а если придется принять смерть, то так, чтоб врагам тошно и страшно стало!
Корреспондент посветлел лицом и, выудив карандаш, тут же сделал запись.
— А…
— Нет, времени, товарищ Осипов, — прервал корреспондента Чичерин. — Сержант, не впускай пока никого.
Комендантский сержант козырнул, а лейтенант вошел в палату.
В палате всего две койки, две тумбочки, и целых четыре стула. На левой койке полулежа читает газету Лукин. На правой фигурант — без сознания. У окна на стуле Кузнецова сидит, тоже газету просматривает. Вот что значит палата для старшего комсостава. И прессу на-те-пожалуйста, и такое просторное помещении всего для двоих. И воздух тут свеж — приоткрыта не маленькая форточка, а вся фрамуга.
— Здравствуйте! — поздоровался Чичерин.
— День добрый, Юрий Яковлевич, — оторвался от чтения Лукин.
— Здравствуйте, товарищ лейтенант… — спохватилась Кузнецова.
— Сиди- сиди, — прервал девушку Чичерин. — И давай не по званию. Меня Юрием зовут, али забыла? Как самочувствие, товарищ капитан?
— Терпимое — глянул на лейтенанта Лукин. — И меня Василий Петрович зовут, али забыл?
Чичерин поднял обе руки — понял, мол, исправлюсь. Повернулся к Кузнецовой.
— Как дела у нашего героя? Не очнулся еще?
— В себя не приходил, — вздохнула Маша. — Покормить бы его, а то исхудал весь…
Девушка всхлипнула и, отложив газету, принялась поить безымянного бойца. Пипеткой она набирала воду и по капле вливала в рот. Хоть что-то, ибо ел он, по словам девушки, в последний раз более четырех суток назад. При этом фигурант выглядел вполне здоровым, лишь похудел сильно. Четыре дня без сознания! Придет ли в себя? Будет жаль, если умрет, и тайну источника унесет с собой.
— Тов… — начал лейтенант, но быстро поправился, — Василий Петрович, к вам тут корреспондент заходил, и я…
— Не беспокойся, Юра, — перебив Чичерина, хмыкнул Лукин, — корреспондента я отшил, а с политотделом фронта мы разберемся… Маша, — повернулся он к Кузнецовой, — выйди пожалуйста, нам перемолвиться надо.
— А за твоим благоверным мы присмотрим, — улыбнулся Юрий, — никуда он не денется.