Владислав Савин – Восход Сатурна (страница 73)
Чем жил сейчас? Делал небольшой гешефт. Война, не война, а спрос всегда рождает предложение. Нет, ни в коем случае не еврей, вы что? Просто в гетто сейчас можно совсем задешево прикупить очень ценные вещи — антиквариат, золото. И продать… есть у меня знакомые на «черном рынке» и даже в комендатуре.
Да, патриот. Поскольку герр гауптвахмайстер Брюнер дерет комиссионные совершенно без всякой совести! И постоянно грозит упрятать меня в тюрьму. И бегая по делам, все время приходится считать, сколько осталось до комендантского часа. А когда партизаны кого-нибудь пристрелят или взорвут, приходится сидеть дома безвылазно, чтобы не попасть в облаву! Когда немцев прогонят, я буду в годовщину носить в петлице бело-красную ленточку, как мой отец в память о двадцатом годе.
В общем, тихо шуршу, как мышь — и не нужны мне никакие подвиги и слава!
И черт понес меня тогда в гетто! Выходил ведь уже, сделку провернул хорошую, доволен был, что сейчас в пивную.
Вдруг крик… и все бегут. Облава! Меня за что, я ведь никакой не партизан и не еврей! И документы в полном порядке! Я тут случайно, меня в комендатуре знают, евреев хватайте, меня за что? А-а-а, больно!
Не солдаты, не жандармы — эсэс. С ними спорить бесполезно. Запихнули в закрытые машины, везут. Долго. Выгрузили… какое-то поле, холм посреди, вокруг какие-то ямы, столбы. Страшное место — кровью пахнет и смертью. Эсэсовцы вокруг, с овчарками. Обступили, гонят нас к холму, как скот. За что? Мы же не партизаны?!
Идем мимо ямы. Смотрю мельком — из земли мертвая рука торчит! Эсэсман рядом меня прикладом — шнелль, юде! А я не еврей, не еврей, не еврей!! Их расстреливайте, не меня!
Больно как, когда бьют сапогами и прикладом. Вдруг перестали. Офицер их, в черной коже, на другого орет. Я по-немецки немного понимаю, раз с ними тоже дела прокручивал. Что-то насчет прошлого раза… и теперь строжайше указано — только евреев! Затем приказывает меня поднять и спрашивает: ты точно не еврей? Поляк, вот документы!
Тут нас всех останавливают, спрашивают, кто еще не еврей. Оказалось, кроме меня, еще трое. Нас отдельно отвели в сторону, но гонят туда же, куда всех. Настроение, однако, поднялось. Может, отпустят, разберутся, что не виноваты ни в чем?
Господь ты наш милосердный и Матка Боска, спаси и сохрани! Прости, что не верил в Тебя и в храме не был, хоть давно католиком себя считаю. О Боже, если ты есть!
Костры внизу, в темноте… и страшные крики сжигаемых людей. Что в других сторонах от холма, не видно, но и оттуда крики и стоны. А наверху, там самое страшное. Двенадцать немцев, главных, и один самый главный над ними… и камни, как алтарь, так это капище и есть! Людей туда подводят и делают с ними такое, что рассказать не берусь, стошнит! Главный немец указывает, а двенадцать будто молитву или заклинание читают нараспев и пьют по очереди из какой-то чаши.
А мы четверо убирали с алтаря то, что оставалось после. Сами немцы заниматься этим брезговали. Тащили вниз и бросали в яму. О боже, это ведь сон — морок о том, что с нами после будет!
Это ведь не просто казнь, а шабаш. Немцы обращаются явно не к Богу. Я слышал, что они недавно по-крупному проиграли русским. Так неужели они решили отомстить всем, призвав на землю Неназываемого?
И мы прислуживали им. Что мы могли сделать? Я никогда не держал в руках оружия. Пусть воюют те, кто обучен, для кого это профессия. Что я мог поделать с толпой вооруженных до зубов эсэсманов? Только лишь сам бы лег на этот алтарь!
А когда все кончилось, нас четверых погнали на край поля. Возле вырытой ямы нас поставили на колени. Мне показалось, что эсэсовцы, нас конвоирующие, были пьяны. Затем я почувствовал страшный удар в голову и провалился во тьму.
Когда я очнулся, то почувствовал какую-то тяжесть и во рту горький привкус. Было темно, и чувствовался какой-то необъяснимый смрад. Я выкарабкался наверх и увидел, что лежал в яме, наполненной трупами, слегка присыпанными землей. Оказалось, что пуля лишь скользнула мне по черепу. Насколько было возможно, я очистился от крови и земли и помчался куда глаза глядят. Вдали слышал я немецкие крики, а также визг и лай собак.
Я убегал полями, обходя дороги и людей. К вечеру следующего дня, увидев село, вошел в него и направился прямо к костелу. Постучался и попросил есть. После того, что увидел и пережил, я надеялся найти защиту лишь там.
Пан ксендз, посмотрев на меня, тотчас провел меня в дом, где меня накормили, вымыли и одели в другую одежду. Ночью, уже под утро, ксендз пришел с какими-то двумя людьми, один из которых осмотрел мою рану на голове. Затем они попросили, чтобы я рассказал обо всем подробно. Выслушав, второй незнакомец неожиданно спросил у меня пароль. Конечно, я был удивлен. Тогда эти люди сказали, чтобы я подождал в другой комнате. Но я все равно слышал, как они говорили ксендзу: какая разница, если ясно, что Германия войну проиграла, а нам это может помешать, люди не поймут. А ксендз отвечал, что как агент какого-то «провода» он с ними согласен, но как человек и священнослужитель считает, что люди имеют право знать, куда их тащит одержимый бесом фюрер, — знать, чтобы душу свою не загубить. И о чем-то еще, но я не разобрал.
Затем меня вызвали и сказали, что оставаться здесь мне нельзя. Пан солтыс наверняка видел и уже донес, так что скоро в село нагрянут немцы. Но я могу быть спокоен, сейчас они отвезут меня в безопасное место. Повозка, запряженная лошадьми, уже ждала. Через несколько часов мы были в лесу. Так я стал партизаном, сам того не ожидая.
Я рассказывал всем про то, что видел. Зачем я это делал? Мне казалось, я поступал правильно, потому что чувствовал покой. Если рай и ад есть и германцы выпустят на землю Неназываемого, тогда мир закончится, не будет больше ничего. И все мои страхи и заботы тоже ничего не будут стоить. А если ничего нет, остается бешеный фюрер с одержимым черномундирным войском, и с ним невозможен никакой мир.
Я узнал, что в село, где мне оказали помощь, на другой день пришли эсэсовцы. Спрашивали обо мне, убили ксендза и еще нескольких человек. Искали меня, чтобы никто не рассказал, во что на самом деле они верят и кому поклоняются. Может быть, завтра и меня убьют. Но я успел рассказать уже многим. Ради того, чтобы такого не было на земле.
Матка Боска и Господь наш, простите меня!
Ну вот, повеселились, отгуляли!
Елка была из леса, пахла свежей хвоей. А вместо шаров на ней были развешаны мандарины, завернутые в фольгу или цветную бумагу. Три тонны мандаринов в дар героям-североморцам пришли из солнечной Грузии, из-под города Сталинири, как написано в сопроводительном письме. Я чуть не подавился, когда прочел, зная, что так в то время назывался Цхинвал. Затем вспомнил, что это было и в нашей истории. На новый, сорок второй, год все дети блокадного Ленинграда получили по мандарину. Груз приехал по «Дороге жизни», с этим же обратным адресом или из Абхазии, точно не помню. В это время в стране СССР не знали еще про «обострение дружбы народов». Жили все как одна большая семья. Пусть не в богатстве, в коммунальной квартире, но помогая друг другу, а не воюя между собой.
А ведь это не само по себе организовалось! Одним из самых первых народных комиссариатов, созданных по указу Ленина, 8 ноября 1917 года, был именно наркомат по делам национальностей. Он был учрежден одновременно и наравне с такими, как наркомат обороны. Тогда он назывался наркоматом по военным и морским делам, путей сообщения и других, без которых мы не мыслим государства! И руководил им, ну вы помните кто.
Прочел я, кстати, «Краткий курс». Как сказал Кириллов, «для легенды», чтобы внимание не привлекать, поскольку числиться командиром РККФ и не знать его, в этом времени решительно невозможно. Затем втянулся, а любопытная все же книга, вот выйти с ней в 2012 году, не называя, конечно, автора, на защиту диссертации по какой-нибудь политологии… И ведь все шансы, что пройдет. Спорю, что члены аттестационной комиссии трудов товарища Сталина не читали. Откроют, не узнают!
Так вот, про тот наркомнац, память услужливо подсказывает на проверку, задачи его были:
— обеспечение мирного сожительства и братского сотрудничества всех национальностей и племен РСФСР, а также договорных дружественных советских республик;
— содействие их материальному и духовному развитию, применительно к особенностям их быта, культуры и экономического состояния;
— наблюдение за проведением в жизнь национальной политики Советской власти.
И ведь все это реально проводилось и обеспечивалось! Это при том, что в революцию «дружба народов» по окраинам империи кипела, куда там девяностые. Кто желает, поинтересуйтесь подробно историей жизни и падением Бакинской Коммуны, где жили те самые двадцать шесть комиссаров. А ни при царе, ни каком другом государстве в то время не было подобного учреждения. То есть опыта не было никакого. Однако же товарищ Сталин и на том, первом своем, государственном посту показал свой талант. В двадцать третьем наркомат был упразднен как «выполнивший свою функцию», ну а Иосиф Виссарионович перешел на пост генсека. Тогда именно главсекретарь, и не больше.