Владислав Савин – Восход Сатурна (страница 75)
А вот мог ли кто-нибудь так сказать в двухтысячном? Все эти «солдатские матери», а также жены, сестры, невесты… Ах, как бы моего ненаглядного не послали в Чечню? А если завтра война, то вы будете требовать, пошлите его куда угодно, но только не на фронт? Ах, дедовщина! И потому вы орете, чтоб именно «моего, персонально, избавили от этого», вместо того чтобы требовать навести в армии порядок, чтобы нормально служилось всем? Ладно, на подлодках в мое время уже не осталось срочников, одни контрактники. А с армией что делать? Хорошо хоть здесь этого пока нет!
— Вот так! — говорю Ане. — А войну нам оставьте. Тебе для личной мести еще сотня фрицев нужна, так я тебе обещаю, утоплю! «Шарнхорст» придет, на нем почти две тысячи экипажа, да и сам он стоил Адольфу как танковая дивизия. А если он в море не высунется до конца войны, так пара их подлодок нам точно попадется. Я все сделаю, ты только жива останься. Детей родишь, воспитаешь, чтоб настоящими людьми стали. Но вот на фронт тебя не пущу.
Аня в ответ всхлипывает. И утыкается лицом мне в плечо.
— Детей, им отец нужен, воспитывать как? Тогда и ты пообещай, что живым вернешься. А я ждать буду. Скорей бы кончилась эта война!
Ой, мама, что ж это выходит? Впервые не я признаюсь, а мне?!
Что за песни в последнее время подряд пошли — все новые, а как за душу берут? Эту мы в Ростове слышали, по репродуктору, так до сих пор в голове слова крутятся. Или вот «Днипро, Днипро, мы идем вперед, скоро свидимся мы с тобой», тоже недавно совсем появилась, и уже наш полк под нее строем! А что, неделю назад мы еще в Сталинграде были, если и дальше так, то и в самом деле скоро Днепр увидим!
Что солдату для счастья надо — победа и хорошее снабжение. Про первое уже сказал, так и второе тоже, все по уставу: кормят как положено, оружие в порядке, патронов хватает. Пулеметы вот новые прислали, в каждую роту две штуки, называются ПК. Как в бою, посмотрим, пока нравится, что в отличие от «дегтяря», лента в коробку уложена, прицепленную сбоку, не свисает, а значит, и бегать с ним легко, и с рук стрелять. И станок-тренога к нему удобный и легкий, пуда не будет, а сложенный очень ловко пристраивается за спину. Впрочем, и на прежний станок от «дегтяря» его поставить можно. Или на сошки, как ручник.
Однако же и прежних пулеметов не сдавали. В бою огневой мощи слишком много не бывает. А в некоторых взводах еще и совсем старые ДП есть, которые с «тарелкой» сверху. И сверх всякого штата три немецких МГ-42, которые мы в Сталинграде злостно утаили при молчаливом одобрении ротного. И патронов к ним на один хороший бой хватит… Ну а там еще добудем. Итого пятнадцать пулеметов на без малого сотню человек. И еще ППС и ППШ больше полусотни. Поскольку Сталинград… Мы ж там с октября еще, хорошо усвоили, что в бою накоротке автомат куда сподручнее трехлинейки. А потому не бросали их ни в коем разе и у выбывших подбирали всегда. В городе, среди развалин — только так. Как в степи будет, посмотрим.
Фронт наш тут больше недели, считай, стоял. Как Ростов взяли, от железки вперед продвинулись и дальше не шли. Силы подтягивали. Это как нам по карте, товарищ старший политрук нам показывал. Раньше фронт громадной дугой шел, к Сталинграду, затем на юг и снова на запад по Кавказским горам, а теперь в короткую линию стягивается, от Воронежа до Ростова. В чем, как сказал товарищ политрук, наше громадное преимущество. Такая силища, и рядом совсем, а гансам придется резервы из самой Германии везти, чтобы дыру заткнуть, и когда еще они успеют?
И вот позавчера приказ… и мы пошли вперед. Сплошной обороны у фрицев тут не было — прорвали ее быстро, почти без потерь. Как положено по тактике: танковые и мехкорпуса впереди, ну а мы вроде как во втором эшелоне, чистить, что осталось. Ну не угнаться нам за техникой пешком. Дело привычное, да и командиры наши научились людей беречь, поскольку предвидится штурм укрепленных пунктов, придан нашему батальону взвод тяжелых минометов. Не «Тюльпаны», но калибр сто шестьдесят, очень хорошо фрицев из блиндажей вышибает. И еще батарея «барбосов» как противотанковое средство. Немецких танков мы не встречали, зато легкие самоходочки-пулеметы отлично давят прямой наводкой, следуя прямо в пехотной цепи. Ну и штатная наша артиллерия при нас — батарея минометов восемьдесят два и две «полковушки» трехдюймовые…
Село было самым обычным, какие не раз нам уже встречались. Оборону фрицев на околице смяли в минуты, а вот на площади вышла заминка. Там в церкви у немчуры был то ли штаб, то ли склад. Толпа гансов успела туда забежать и яростно огрызалась огнем на все четыре стороны. И пулеметы на колокольню успели втащить. Обзор оттуда великолепный и сектор обстрела тоже.
И долго бы они там просидели? Бой за взятие населенного пункта, все как в Уставе прописано. Нас еще когда в тыл отводили на отдых и пополнение, так тоже гоняли, куда больше, чем в мирное время, чтобы всю эту тактику с бумаги нам в головы вбить. Ну и правильно, живым-то домой всем вернуться хочется, после войны отдохнем! Так и здесь — первая рота занять оборону на околице, если немцы своим на помощь подойдут, третья село прочесывает, нет ли где затаившихся и просочившихся, чтобы в спину нам не ударили, ну а наша, вторая, церковь обложила. Минометчики подтянулись, и легкие, и тяжелые, самоходки сначала с первой ротой были… «Но, — рассудил наш комбат, — если что, перебросить успеем. Сейчас калибром сто шестьдесят накроем, мелкими добавим, и вперед, добить лишь, кто там в развалинах уцелеет!»
Комбат сам прибыл, вместе с нашим ротным и командирами минометчиков позиции обозревает. Последние уточнения — и сейчас начнется. И вдруг ребята с третьей роты какого-то бородатого мужика приводят — оказывается, священник той самой церкви! Мы газеты читаем и даже радио слушаем иногда, а потому знаем, что к религии сейчас послабление. И сам товарищ Сталин с их Патриархом беседовал, и целая танковая бригада «имени Дмитрия Донского» на церковные деньги оснащена. Слухи ходили про Казанскую икону Богоматери, которую вдоль фронта носили, и про крестный ход в Ленинграде, но тут уж не знаю, слухи они такие и есть. Но вот выступление Патриарха три дня назад в «Правде» печаталось. Слова очень правильные, что Церковь всегда вместе с народом русским была, несмотря ни на что, и страстно желает нашей победы. И что святой долг каждого верующего — это защищать Отечество. И что тот, кто на службу захватчикам пойдет и их поганую волю исполнять будет, тот отступник. Анафема ему и проклятие, а если священнослужитель, то отлучение от церкви и лишение сана.
А еще там было, что будто бы фашисты на оккупированной территории заставляют священников отрекаться от православной веры, а при отказе убивают и церкви жгут. Отчего упорно ходили слухи, что фашисты верят в чертей и открыто служат им. Написано ведь в «Правде», где точно не будут бред писать, что «священников заставляют отрекаться от веры». Слова самого Патриарха! И сразу вопрос, отрекаться во имя чего? Не припомню я за пленными фрицами особой религиозности, а быть с ними одинаковыми даже в неверии совершенно неохота. Проще и впрямь считать, что черт у них вместо креста. При чем тут религиозная пропаганда? У них на пряжках «Гот мит унс» написано. Так это разве подтверждает, что на небе кто-то есть? Ну а на зверства фашистские мы насмотрелись уже, с них станется!
В Ростове мы «художественную выставку» видели. Как разъяснил товарищ старший политрук, будто бы какой-то наш художник, настоящий, едва ли не академик, к партизанам летал. А как вернулся, написал целую серию картин, ну как баталист Верещагин, которого выставка перед войной была в Сталинградском музее. Сами картины, конечно, в Москве, а вот плакаты с них по фронтам разослали, чтоб все видели, «Партизаны в засаде», «Лагерь партизанского отряда», «Портрет командира», ну это все как у нас, на фронте, это хорошо, что у фрицев под ногами наша земля горит, даже в ихнем тылу! Но вот картины про фашистские зверства… смотришь и просто жуть берет. Не оттого что кровь… Нас этим не удивишь. Другое совсем.
Женщина на земле лежит, лицом вниз, волосы русые в крови. Девочка за нее цепляется, головку повернула, прямо на нас смотрит, с самого центра картины. А над ними фашистский офицер, парабеллум в голову девочке нацелил, сейчас на спуск нажмет. Сзади еще немцы, в касках и с автоматами, на фоне чего-то горящего, но явно не танк, а дом. Рожи у фрицев с ухмылкой, рады.
Яма или траншея… и фрицы туда наших спихивают прикладами и сапогами. Не солдат, не мужчин, а женщин, детей, стариков. У фрица справа, что ногой замахивается, лопата в руке, у другого тоже, рядом в землю воткнута, чтобы наших закопать живыми. И девушка в центре смотрит на тебя из ямы. Без страха, только с укором: что же ты, боец, не пришел, не успел, не спас? Как Богородица с иконы среди толпы ржущих фрицев. Светлым нарисована на мутно-сером фоне — не липнет к ней грязь.