Владислав Савин – Амбидекстр. Повесть (страница 3)

И все-таки самой большой моей страстью были самолеты…

Теплыми летними ночами, завершив рабочий день, я набивал карманы своей летней куртки свежим ароматным ржаным хлебом, брал с собой купленный за свои же деньги в комиссионном магазине кассетный плейер SONY и тайком, через пожарный люк, вылезал на покрытую застывшей черной смолой крышу нашей пятиэтажки. Если день был знойным, крыша разогревалась так, что смола под ногами продавливалась и сохраняла следы от моих кроссовок. Там, наверху, я сбрасывал с себя куртку, стелил ее и удобно ложился на спину. Только на крыше я отчетливо ощущал все звуки и запахи ночного города, которые перемешивались с запахом свежей хлебной горбушки. Легкий августовский ветер трепал спутанные мальчишечьи вихры, невесомой рукой приглаживал их и сбегал куда-то за крыши домов, чтобы через минуту вернуться вновь. Моей любимой музыкальной группой в то время была группа «Кино», а самой любимой их композицией – «Звезда по имени Солнце». Нажав на плейере клавишу «Play» и заложив руки за голову, я начинал фантазировать…

Я смотрел в бездонное ночное небо, наполненное сигнальными маячками авиалайнеров, пролетающих сквозь скопления миллиардов звезд Млечного пути. Млечный путь лучше всего просматривался на ночном небе именно в августе, в месяце моего рождения. Наблюдая за движением самолетов, я представлял, что это движутся кометы, путешествующие из одной части Вселенной в другую. Каждая из таких комет управлялась особенными людьми – пилотами, которые даже не подозревали, что где-то далеко внизу за их ночными полетами наблюдает один мальчишка, бесконечно завидуя им…

Когда еще отец служил в армии, я часто видел написанные краской на ливреях больших транспортных ИЛ-76 имена и фамилии каких-то, видимо, очень героических людей.

«Вот если бы когда-нибудь моим именем назвали такой же громадный самолет! – думал я. – Взлетает он такой, а люди внизу смотрят на него и читают: „Савва Скорин“… А я сижу весь такой серьезный в кабине пилотов, крепко держу руками штурвал и ни на что не отвлекаюсь… Потому что профессия у меня такая… героическая».

А еще я часто задумывался над природой числа Пи, о существовании которого узнал на одном из уроков математики. Вообще я не любил математику. Сам не знаю, почему. Не любил, и все. Может, потому что скучно объясняли. Или потому, что я, и вправду, был бестолковым, как часто отзывались обо мне учителя. Но одна деталь в этом предмете захватила меня настолько, что я не мог не ломать над ней голову, особенно в тот самый момент, когда мои глаза были устремлены в бесконечное ночное небо.

«Вот что, если бы прямо сейчас на крышу моего дома приземлились Они… люди с другой планеты? Их знания о числе Пи, которыми Они будут обладать, совпадут с моими или нет?! Если совпадут, значит, природа числа Пи для любого уголка Вселенной одинакова… И видимо, у этих ребят есть те же условия для создания космических двигателей. А если не совпадут?! Тогда они просто не смогут изобрести такой двигатель, и я никогда не увижу их у себя на крыше и там, в Вечности…»

Вдруг в тот самый момент, когда я погрузился в эти философские проблемы кто-то осторожно дотронулся до моего плеча. От неожиданности я дернулся, будто бы меня хорошенько ударило током, одновременно резким движением сорвав наушники.

– Мама! Я чуть не обоссался… Что ты тут делаешь?!

– Савва! – встревоженно ответила мать. – Ты снова на крыше?! Отец зовет. Дядя Саша вернулся…

Впервые я узнал о существовании наркотиков, когда на месяц исчез родной брат моего отца, дядя Саша. Мы уже не надеялась увидеть его живым. В итоге он объявился сам. В нашем туалете после его визита еще долго стоял стойкий неприятный запах. Он не был похожим на обычный запах мочи. Поэтому я принял решение в туалет не ходить и искусно мочился в умывальник…

Из разговоров взрослых я понял, что дядю Сашу «посадили на иглу». Еще через несколько лет, холодным ранним весенним утром, мой отец найдет его мертвым, лежащим на уличной скамейке во дворе соседнего дома. В тот момент я еще не знал, что убийцей моего родственника стал «спидбол» – смесь кокаина с героином. Перекрестное взаимодействие психостимулятора кокаина и опиоидного наркотика героина вызвало у него острую сердечную недостаточность. Дядя Саша не дожил всего несколько месяцев до своего двадцативосьмилетия, оставив тогда еще совсем маленького сына и моего двоюродного брата Пашку без отцовского плеча.

На похоронах я шел рядом с отцом. Это был единственный раз, когда я видел его слезы…

Учителя в школе не догадывались, что мои поступки вызваны в большей степени неосознанностью тех или иных действий, поэтому так же неосознанно забивали меня в неврастеники.

Учился я плохо. Домашние задания почти никогда не выполнял. Мне и в самом деле было не до учебы. Загрузить, отгрузить, принять, съездить, забрать, получить, посмотреть за братом, убрать в квартире, приготовить обед, послать подальше нетрезвых покупателей и сбегать за сигаретами – таким был неполный список моих ежедневных обязанностей. Дела с учебой стали обстоять еще хуже, когда я начал заикаться. В очередной ссоре нетрезвый отец попытался ударить мать кухонным ножом. Я вовремя успел прибежать на душераздирающий крик и ухватиться за лезвие ножа обеими руками. В тот день я держал лезвие смертельной хваткой, опасаясь за жизнь самого родного мне человека. Крик, хлестнувший по барабанным перепонкам, вдруг перешел в вопль. Это орал я. В состоянии аффекта я не чувствовал боли, кричал скорее от ужаса… Увидев струящуюся из моих сжатых кулаков кровь, отец моментально пришел в себя, и больше с ножом я его никогда не видел. Но после этого события я замкнулся, получив на долгие годы серьезные проблемы с речью.

И все же, все же… Отец оставался для меня близким человеком. Именно он привил мне любовь к футболу, к бане. Приучил перед каждым выходом из дома чистить обувь. Благодаря ему я стал слушать Beatles, Deep Purple, Nazareth, Наутилус Помпилиус и Виктора Цоя. А еще я восхищался его волей. Устав от длительного запоя, он мог проснуться рано-рано утром, надеть на себя спортивный костюм, кроссовки и несколько часов бегать по стадиону. Вернувшись домой, Скорин-старший переодевался, брал дубовый веник и еще на несколько часов уходил в городскую баню. Трезвый и бодрый, отец в очередной раз начинал свою жизнь сначала…

Единственным человеком в школе, всегда встававшим на мою защиту, была Алла Ивановна – учитель русского языка и литературы, невысокая женщина с удивительно сильным характером. Заступалась, даже когда стоял острый вопрос об отчислении меня из школы за драку с учеником из параллельного класса. Его фамилия была Гришин. Никто в школе не называл его по имени. Гришина старались обходить стороной все, в том числе и я. Он был единственным в параллели, кто во время драки бил в лицо. Все мальчишки боролись, пинали друг друга, давали подзатыльники, а он сразу лупил кулаком в физиономию противника, разбивая нос, брови и губы всем, кто становился у него на пути. Он давно состоял на учете в детской комнате милиции, но это никак не влияло на его поведение. И вот наступил день, когда я вынужден был постоять за себя, даже перед страхом жестокой расправы. С его стороны в мой адрес прилетела шутка. Шутка касалась моих все еще перебинтованных и так долго заживающих рук.

Я кинулся на него и сбил с ног. Уже не помню, как он оказался сверху и прижал меня к полу. В дикой ярости мой соперник продолжал дубасить по моему лицу. Из моего носа и губ ручьем лилась кровь. Гришин же, словно заведенный, продолжал «мочить» меня, упиваясь своим превосходством.

«Хватит! Не надо!» – закричал я, пытаясь закрыть руками свою голову.

Еще через несколько секунд его кто-то сильно дернул за пиджак, отбросив от меня на несколько метров. Моим спасителем оказалась директор школы.

Меня сразу же отправили в медпункт, а после отпустили домой. Я бежал из школы вытирая на бегу рукавом льющиеся из заплывших глаз горькие слезы. Было бесконечно стыдно и обидно за себя. Обидно не от того, что мое лицо было разбито и похоже на тыкву, а от того, что я сдался. Как сопливая девчонка завопил «Не надо!» на виду у целого класса…

Утром следующего дня я стоял у доски перед одноклассниками и своим классным руководителем… Стоял с абсолютно потухшим взглядом, избитый, с распухшей физиономией и порезанными столовым ножом кистями рук, все еще в грязных бинтах.

– Ну что теперь будем делать, Скорин? – тревожно спросила Алла Ивановна. – Очередная драка…

Я молчал.

– Ты же неплохой мальчишка! Пойми, я больше не смогу закрывать глаза на подобные вещи, Савва! В тебе как будто живут два абсолютно разных человека, – встав со стула, она медленно пошла в противоположный конец класса, нервно сжимая в руках длинную указку.

Я все так же смотрел в пол. Да, меня мучила совесть. Но мучила не оттого, что я слышал сейчас, а оттого, что я наконец-то посмотрел на себя со стороны. Перед классом стоял самый бестолковый его ученик… ученик, которого совсем недавно исключили из секции плавания за непосещаемость… который по итогам четверти стал самым отстающим в классе… ученик, с которым уже давным-давно не общались одноклассники, посмеиваясь над его дурацким внешним видом и каждый раз передразнивая его сэ..сэ..сэ..удорожную речь. И вот теперь еще эта драка, вопрос об отчислении из школы…