Владислав Савин – Амбидекстр. Повесть (страница 2)

Отец и после переезда в Москву продолжал пить. Пил он часто и много. И опьянев, избивал мать. К счастью, нас с братом он никогда не трогал, ни за что не наказывал и никогда не учил жизни. Словом, никак не участвовал в нашем с братом воспитании. Наступивший год действительно стал переломным в его судьбе: через несколько месяцев его поймали на контрабанде коллекционных книг. Так он загремел в тюрьму. На фоне постоянных стрессов, унижений и безденежья мать тоже запила, и в нашей квартире начали появляться сомнительные гости. Мама в молодости была очень красивой женщиной, не выглядела на свой возраст, и за ней хвостом стали виться разного рода кавалеры из всех социальных слоев…

Через три года Скорин-старший вернулся из мест заключения. Он попросил у всех нас прощения, и мы снова стали жить вместе. Начинался новый этап в жизни моей семьи. Отец вернулся совершенно другим, как мне показалось тогда, более смелым и даже дерзким. Начало 90-х было не только эпохой тотального дефицита, но и повсеместного распространения коммерции. Его предприимчивый ум быстро сообразил, на чем он сможет заработать хорошие деньги.

Через месяц после возвращения он уже договаривался с заведующими продовольственных магазинов, перекупая у них мелким оптом алкоголь и затаривая ящиками с ликвидным товаром нашу квартиру. Со всего района зависимая от спиртного «братва» приходила закупаться у нас по цене в два, а то и три раза выше рыночной. Понятно, что отец сразу привлек меня как старшего сына к стартовавшему и уже функционировавшему двадцать четыре часа в сутки семейному бизнесу. В мои обязанности входило открывать клиентам двери, брать купюры, передавать товар и следить за «кассой». Часто работать приходилось и ночью, регулярно подрываясь с кровати на громкий звонок в дверь. На следующий день я просыпался, завтракал и шел в школу. Несмотря на невероятную усталость, со своей работой я справлялся. Еще и потому, что это был далеко не первый мой опыт в коммерции.

– Сын! Что по вчерашней кассе? – утром из ванной громко требовал отчета отец.

– Пятьсот двадцать восемь рублей и шестьдесят копеек, – отвечал я, достав из кармана брюк свой блокнот.

– Серебряк приходил?

– Да, шесть ящиков забрал. Деньги в столе.

– Мотор вернул долг?

– Он вчера половину вернул – двенадцать рублей. Просил меня подождать еще три дня, но я дал сутки, до сегодняшнего вечера.

Отец, видимо, остался доволен моим ответом, но промолчал.

– Примерно в восемь часов привезут «чернила». Думаю, ящиков пятьдесят. Будь дома, поможешь Рыжему, – он просто ставил меня перед фактом.

«Чернилами» называли дешевое плодово-ягодное вино.

– Пап, – осторожно начал я, – хотел сегодня после школы в гараж пойти. Две недели не было выходных…

Отец вышел из ванной, вытирая руки и лицо полотенцем.

– Что у тебя в гараже?

– Да так… Дело одно…

– Какое дело, Савва? – глядя мне прямо в глаза, повторил он.

– Я… в общем, я стеклотару собрал там. Хочу сдать сегодня.

– Бутылки собираешь? – спросил отец, доставая из шкафа свою одежду.

– Мужики собирают… под меня.

Он ухмыльнулся, сверкнув недавно вставленным золотым зубом. Я напрягся: ухмылка отца могла означать что угодно, я никогда не мог понять, уловить его ускользающее от реальности настроение. Несмотря на то, что я был его сыном, очень часто мне казалось, что между нами была огромная пропасть. И возможно, именно из-за той пропасти, я боялся делать шаг навстречу, чтобы лучше узнать его.

– Ладно, занимайся своей стеклотарой. До темноты домой! Заметано? – приказал отец.

– Заметано! В девять буду дома, – обрадовался я, и уже почти выбежал из квартиры, как снова услышал:

– Стоп! А сколько тары собрал?

– Ящиков двести… – ответил я.

– Сколько??!! – закричал он. – Ни хрена себе! Стекольный король на районе… Дуй в школу!

Хотя я здорово помогал отцу, денег он мне не платил. Считал, что кормит нас с братом, одевает, а значит, этого достаточно. Именно поэтому я лез из кожи вон, стремясь заработать, а значит в моих карманах всегда водились деньги. Вспоминая нищету последних трех лет, я не хотел больше возвращаться в прошлое.

Свои самые первые деньги я попытался заработать еще во втором классе. Сидя на перемене за партой, я увидел одноклассника, играющего с десятирублевой купюрой, разорванной пополам. Судя по тому, как он с ней обращался, я понял, что никакой ценности она для него не представляет. Тогда я убедил его обменять эти обрывки на мой пластмассовый компас. Придя домой, я аккуратно склеил купюру и показал ее матери. Чтобы она не задавала лишних вопросов, соврал ей, cказав, что деньги я нашел во дворе нашего дома. Вечером того же дня раздался телефонный звонок – это в истерике звонила мама того самого мальчика…

Нет, я не покаялся. Не покаялся ни через десять минут после телефонного звонка, ни через час, когда уже стоял на пороге отделения милиции, куда меня в воспитательных целях привели мои мать и бабушка. Для меня это была абсолютно честная сделка: я не присвоил эти деньги, а обменял с согласия их владельца. Но мои близкие думали иначе. И не могли взять в толк, почему я строю из себя юного героя Гражданской войны вместо того, чтобы просто попросить прощения.

Просто попросить прощения… Возможно, это покажется странным, но я не умел просить прощения. Никто не обязан меня любить. Никто не обязан меня прощать. Никто не обязан со мной дружить. Такими были мои детские убеждения. Еще через минуту бабушка разрыдалась. Я видел, что мать попала в неловкое положение и уже сама не рада всей этой затее. Они тогда здорово переругались между собой. Мать получила маленькой бабушкиной сумочкой по спине, и через полчаса я уже был дома, уплетая сделанные с бабушкиной любовью блины со сметаной. Бабуля не жила с нами, но в самые критические моменты готова была, как внештатный спасатель, прибежать к своим внукам на помощь.

Вечерами, когда соседняя комната наполнялась незнакомыми мне людьми, я брал в левую руку простой карандаш и начинал рисовать. Порой я ловил себя на мысли, что благодаря умению и желанию рисовать, я смог сохранить в себе хоть какие-то человеческие качества. Рисование отвлекало меня от реальности, погружая в иной мир.

Я всегда думал, что был левшой. Так говорили и мои близкие. Но через какое-то время осознал, что могу рисовать не только левой, но и правой рукой. А еще позже понял, что все тоже самое могу делать обеими руками. Одновременно… Такая способность называлась амбидекстрией. А значит, я был не левшой. Я был амбидекстром. И если бы я только мог знать тогда, какую роль в моей жизни сыграет эта особенность.

Хотя мне не были знакомы ни техника рисования, ни законы композиции, интуитивно я чувствовал, что рисунок должен выглядеть так, а не иначе. Чаще всего я рисовал натюрморты, а моим самым любимым художником стал голландец Ван Гог. С ним меня познакомил случай. Сентябрь. Первый звонок. Подарок от старшеклассника – книга с иллюстрациями. Винсент Ван Гог… Таким было ее название. С тех пор я стал много читать про него, узнав о его жизни, болезнях, его больном воображении, и об особенностях его смерти. Я очень любил Ван Гога. И не только как художника. Любил как человека. Большой настенный календарь с изображением его натюрморта с двенадцатью подсолнухами висел тогда над деревянной кроватью в моей небольшой комнате. Этот календарь был куплен мной в соседнем книжном магазине, только вот уже не вспомню, за какие деньги.

А иногда мне просто «фартило», как называл это мой отец. Весенним майским днем, возвращаясь домой из кинотеатра, я заметил у входа в продовольственный магазин высокого широкоплечего милиционера, держащего за руку пожилую цыганку в ярком цветастом платке. В это время его низкорослый и худощавый напарник высыпал в стоящую рядом большую урну содержимое огромной картонной коробки, с которой ее и задержали.

Дождавшись, пока милиционеры уведут цыганку за собой, я заглянул в урну и увидел целую гору леденцов в форме монет в разноцветной фольге. Подпольное производство, догадался я. Сняв с себя майку и завязав ее верхнюю часть на узел, я начал набивать ее конфетами. Уже завтра я планировал продавать их по максимально высокой цене. Ноги несли меня домой со скоростью эфиопского легкоатлета Мируса Ифтера, взявшего на той самой Московской олимпиаде две золотые медали. Таких эстафет получилось три. Через сорок минут я уже стоял перед собственной кроватью, усыпанной невероятно ликвидным товаром – сладкими «монетами», отлитыми по подобию советского металлического рубля образца 1970 года с изображением профиля вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина. Быстро посчитав общую стоимость своей добычи, я понял, что стал обладателем целого состояния…

У меня получалось делать деньги на всем: я продавал марки, варганил на кухне сахарные леденцы, покупал и перепродавал спортивный инвентарь, жевательную резинку, проводил школьные мероприятия. Я мог купить скейтборд за девятнадцать рублей, покататься на нем пару дней и продать за двадцать пять. Из ничего я мог сколотить капитал. Это было, пожалуй, самым увлекательным занятием из всех, которыми я занимался в детстве. Намного увлекательнее игры в футбол, походов в кино и даже рисования. Хотя я и любил читать, редко дочитывал книгу до конца: на нее, правда, не без моих усилий, всегда находился очередной покупатель.