Владислав Русанов – Одиночество менестреля (страница 21)

Глава 3

Ч. 3

Ланс слушал Регнара, не перебивая. Странное дело, но менестрель готов был поклясться, что еще пару недель назад мог бы сказать тоже самое. Нравоучения от Коэла, многозначительное молчание Регнара с таким осуждающим выражением на лице, что желание что-либо рассказывать пропадало напрочь. Ему всё время казалось, что из неразлучной некогда тройки лишь он один сохранил юношеское желание делиться мыслями и чувствами, а его друзья безнадёжно постарели и думают только о себе и своих заботах, не обращая внимания на его излияния. Оказывается, Регнар страдал от того же. Вполне возможно, что и Коэл мучился — только соберёшься поделиться, как тебя Жермина пилит с утра до ночи, а тебе рассказывают о скрипках-примах и расстроенных клавикордах.

Почему же так получается? Трое взрослых неглупых людей, знакомых с отрочества, перестали находить общий язык. Вернее, каждый решил, что единственным возможным предметом для общения должна быть его жизнь, его интересы, заботы, беды… О своём говорить — пожалуйста. Слушать другого — скучно и не интересно, короче, пустая трата времени. При этом каждый понимал, что его слова пролетают у товарищей мимо ушей и жутко из-за этого злился, хотя и стеснялся дать волю чувствам. И, если подумать, так же обстоят дела у всех окружающих Ланса людей — дружелюбны они или враждебны, не важно. За редчайшим исключением, но и этих становится всё меньше и меньше, словно святых великомучеников. Да менестрель и сам — далеко не праведник. Рассказывать о себе ему всегда было интереснее, чем слушать о чужой жизни. Но надо же с этим как-то бороться? А если наделал ошибок, то искупать их.

— Ты прав, Регнар. Прав целиком и полностью. Я ещё раз прошу у тебя прощения. И знаешь что… Я помог тебе отыскать Анне, чего бы мне это ни стоило. Дай только восстановить силы. Мы будем искать её по всем миру. Пришло время отдавать долго дружбы и я их отдам сполна.

— Ну, предположим, мы её разыщем… — пожал плечами альт Варда. — А что потом?

— Ты хочешь сказать, что мы с ней всё равно останемся венчанными мужем и женой?

— Конечно.

— Тогда я тебя удивлю. Когда мы найдём Анне, а обращусь в ближайший монастырь и приму постриг.

Ещё несколько мгновений назад менестрель и не подозревал, что примет такое решение. Определённо, сегодня он удивлял самого себя, но удивлял приятно. Ведь красивое решение. В церковных храмах тоже нужны музыканты и ему не придётся рвать навеки с музыкой, а уход от мира после предыдущих рассуждений представлялся счастливым избавлением. Ни ты не будешь страдать от пренебрежения окружающих, ни они от твоих поспешных слов или необдуманных поступков.

— Ты с ума сошёл, Ланс?

— С чего ты взял? Может, это решение зрело во мне очень давно?

— В тебе? — Вот теперь Регнар выглядел по-настоящему ошарашенным. Всё-таки удалось пробить его защиту, казавшуюся непреодолимой. Вот что значит — хорошая импровизация! Она важна во всём: в музыке, в фехтовании, даже в общении с друзьями. Удивить — наполовину победить. — Вот уж не поверю!

— Твоё право. Конечно, я слегка преувеличиваю. Не очень давно. Года два.

— Но ведь ты женат!

— И что с того?

— По законам Церкви женатый человек не может принять постриг.

— Это в Аркайле, Унсале, Трагере и Кевинале. А на юге материка — разрешается. В Лодде архиепископ даёт развод тем, кто желает уйти в монастырь. Вирулийцам он тоже даёт развод, а свои иерархи смотрят на это сквозь пальцы, хотя сами опасаются гнева Унсальского собора.

— А лоддеры Унсальскому собору не подчиняются?

— Лоддеры подчиняются только сами себе.

— Вот, оказывается, как… — Регнар развёл руками. — Ты уже всё решил и всё продумал.

«Только что и на ходу, — подумал Ланс. — Всё-таки я — мастер импровиза. А ты, мой дорогой друг, до конца дней сих будешь повторять чужую музыку нота в ноту».

— Монашество — серьёзное решение, — сказало он вместо этого вслух. — Его нельзя принимать на горячую голову, без раздумий.

— Погоди! — вдруг встрепенулся маг-музыкант. Даже ладони вскинул, будто желая остановить друга. — А как же Реналла? Ты хотел её отыскать! Ведь не станешь же ты утверждать, что чувства остыли?

— Не остыли, но застыли. Если сравнить мою любовь с расплавленным железом, то, попав в форму обстоятельств, она застыла, стала неизменной и незыблемой. Она больше не клокочет и не сжигает всё на своём пути. Она не станет больше, но не станет и меньше. Я не отказываюсь от своих слов — я хочу знать, что у Реналлы всё хорошо, что ей ничего не угрожает. Но для этого мне не обязательно встречаться с ней, говорить, снова вносить смуту в её жизнь.

— Как это не похоже на прежнего Ланса альт Грегора, — покачал головой Регнар. — Ушам своим не верю.

— Понимаешь, для меня главное — её счастье и душевное спокойствие. Обретёт ли она то и другое, если рядом буду я? Ты же отлично меня знаешь, мою способность постоянно впутываться в неприятности, нарываться на скандалы, ссориться с сильными мира сего. Смогу ли я обеспечить ей сытую и безбедную жизнь? Ведь мои доходы напрямую связаны с необходимостью колесить по свету, выступать, мелькать на балах и пьянствовать до утра в окружении поклонников. Какая женщина вытерпит это? А тем более, у меня есть главный довод. Надеюсь, он убедит тебя лучше, чем остальные.

— Какой же?

— Если я останусь в миру и разыщу Реналлу, я всё равно останусь женатым человеком. Ты не забыл?

— Не забыл…

— Значит, либо мне придётся поступать бесчестно, либо, опять же, наблюдать за Реналлой издали. Как говорят некоторые поэты, страдать издалека. Ну, и кому от этого станет легче? Может, тебе? Как ты тогда соединишь свою жизнь с Анне?

— Но получается, что ты жертвуешь собой…

— Во-первых, да, получается. Ничего в этом нет нового или удивительного. Это вам со стороны казалось всегда, что я живу исключительно для себя. А мне постоянно приходилось примеривать свои поступки к мнению окружающих, к их желаниями потребностям. А те нечастые случаи, когда мне это надоедало и я, наперекор всем, начинал делать, что хочу, я ещё долго буду вспоминать — дорого они обошлись. А во-вторых, это мой выбор. Я так хочу. Понимаешь, Регнар? В кои-то веки я хочу сделать то, что хочу я, а не то, что требует от меня сюзерен, Дом, общественная мораль и постулаты веры.

— Хорош, хорошо, — не стал противиться и спорить маг-музыкант. — Твоё право, так твоё право. В любом случае, для начала тебе не помешает восстановить силы и окрепнуть. А вот будешь твёрдо стоять на ногах…

— Согласен! Кстати, ты мне так и не сказал — где мы? Откуда здесь Ита?

Регнар поглядел по сторонам, будто и сам удивился — как он сюда попал? Потёр бороду.

— Мы в Эр-Трагере, — произнёс он так буднично и с ноткой удивления неосведомлённостью Ланса, словно тот должен был определить местоположение на материке по цвету портьер на окнах и трещинам на побелке. — Я не рискнул везти тебя в Аркайл в том состоянии, а лейтенант Уно альт Шаван предложил свернуть по Эр-Трагерскому тракту. Через Трое суток мы были здесь. А Иту повстречали совершенно случайно…

— Постой! Ведь ты же не знал её раньше? Только по моим рассказам.

— Наши благородные спутники объяснили мне, кто такая Ита. Она блистает в Трагере уже больше двух лет. Танцует на всех праздника во дворце и не отказывается от приглашений Высоких Домов. Вскружила головы двум, а то и трём, десяткам пранов. Из-за неё уже состоялась дюжина дуэлей — это, разумеется, только те, что были преданы огласке. Десять раненых и четверо убитых. Когда она узнала, что великий Ланс альт Грегор здесь, в Эр-Трагере и тяжко болен, почти при смерти…

— Я думал, она добьёт меня, чтобы не мучился. Или просто перережет глотку и будет наблюдать, как последние капли крови скатываются в дорожную пыль.

— Что ты такое говоришь? — поёжился Регнар.

— Правильно он говорит! — Послышался звучный голос с едва заметным кринтийским выговором.

Подобно огненному вихрю в комнату ворвалась танцовщица. Сегодня она была в зелёном платье с подолом на две ладони ниже колена. На ногах — замшевые башмачки с серебряными накладками и красные чулки, обтягивающие крепкие икры. диковинные цветы, вышитые алой нитью, струились по лифу и рукавам. Рыжие непослушные волосы удерживал тонкий серебряный обруч с турмалинами.

Следом за ней вошёл худощавый пран лет пятидесяти. Темноволосый, как большинство трагерцев, но рано поседевший — серебра на его голове давно стало больше, чем черни. Проседь в заострённой бородке. Прищуренный левый глаз. Ланс не мог не узнать его. Капитан бастард-галеры «Медовая» — Васко альт Мантисс из Дома Чёрного Богомола. Когда-то давно, в сражении в проливе Бригасир, менестрель бился на палубе «Медовой», возглавляя абордажную команду.

Ох, и вломили тогда браккарцам!

Ланс помнил, как шагал по скользким от крови доскам, перепрыгивая через трупы и тяжелораненых. Глаза и нос щипал пороховой дым. Лязгала сталь, гремели пушечные выстрелы.

Когда окованный медью таран «Медовой» проломил борт браккарской каракки, северяне сыпанули в драку, словно муравьи. Трагерцам пришлось туго, даже гребцы схватились за оружие. Капитан Васко уже намеревался дать приказ табанить, но тут борт в борт к ним подошла ещё одна бастард-галера — «Верная». Её абордажная команда ударила браккарцам во фланг, смяла, смешала ряды, а воспрявшие духом солдаты Ланса довершили начатое дело.