Владислав Романов – Нефертити (страница 9)

Египетские судьи всегда уважали иноземных купцов, и наказание последовало скоро. Его оправдания даже не стали слушать. Чиновники, удостоверившись в том, что Азылык сам попросился в караван и кормился за счёт коробейников, тотчас вынесли приговор: коли странник не может оплатить щедроты торговых людей, его приютивших, то обязан в принудительном порядке заработать эти деньги и в следующий их приезд в Фивы вернуть им затребованную сумму, равную трём мешкам зерна, а до этих пор Азылык будет находиться в тюрьме. Оракул побледнел, ибо в его сознании сразу же возникла страшная картина, как на обратном пути купцы сталкиваются с одним из конных разъездов Суппилулиумы, и все они гибнут от рук разъярённых воинов, не нашедших в Митанни тех богатств, о каких мечтали, а потому его обвинители больше никогда не вернутся в Фивы. И даже сам оракул не мог ответить себе, сколько он просидит в тюрьме. Охваченный ужасом, он попытался напомнить торговцам о своём вороном скакуне, оставленном в караване, он стоит трёх мешков зерна, но коробейники сделали вид, что не понимают, о чём им твердит обманщик. Не выдержав, Азылык воззвал к совести уруатрийских купцов, но те лишь пожали плечами.

— Мы не ведаем, о чём говорит этот несчастный, — поклонившись судьям, ответили они.

— Я могу спасти от тех напастей, что подстерегают вас на обратном пути! — в отчаянии выкрикнул им Азылык, но вызвал у них лишь ироническую улыбку.

— Мы не первый год ездим в Египет с нашими товарами и про все напасти давно наслышаны, — поджав губы, надменно ответили купцы. — И свою охрану имеем.

— Что ещё хочет сказать ответчик? — вопросил судья.

— Мне нечего больше сказать этим нечестным людям, — вымолвил оракул.

— Именем Маат, богини правды и порядка, приговор утверждается, и никто, кроме фараона Аменхетепа Третьего, не вправе его отменить! — твёрдо проговорил судья.

Азылык вернулся в камеру удручённый. Впервые он столкнулся с несправедливостью, провидеть и противостоять которой не мог. Раньше он не считал, сколько ему лет. Плыл и плыл по реке времени, легко справляясь с любыми водоворотами, не жаловался на недомогания. А тут всё чаще стал замечать знобкий ветерок на спине, заныли ноги, испытывая чрезмерный холод. «Видно, ушла молодость и подползает дряхлая старость, — с грустью заключил он. — Вот уж не думал, что в узилище её встречать стану!»

Семнадцатилетний Илия из Палестины быстро прибился к нему, обрадовался, что Азылык его не прогнал, рассказал ему свою историю. Сам он из земли Ханаанской, его селение располагается близ городка Хацор. Он вырос предпоследним, седьмым ребёнком в семье, пас скот вместе с братьями. Пятеро старших братьев родились от Анаат, первой жены отца Илии, Иафета, сам же Илия вместе с младшей сестрой Деборой были детьми Иаили, второй жены главы рода. И все жили мирно, всем делились, любили друг друга. Но однажды старшие братья выпили лишку неразбавленного вина, заснули, за овцами недосмотрели, те разбрелись, и двух из них так и не нашли. Отец сам провёл строгое дознание. Все наплели с три короба: про немыслимый ветер, который вдруг поднялся и превратился в песчаную бурю. Она будто чёрным занавесом сокрыла всё стадо и самих пастухов посшибала с ног. Получалось так, что они ещё счастливо отделались, потеряв только двух овец. Так старший, Иуда, вмиг сочинил эту сказку и всем наказал лгать. Илия же увидел печальные глаза отца и не смог повторить эту наглую ложь, без утайки выложил, что братья купили вина в складчину да весь бурдюк выпили, а Иуда, отправившийся пасти в ночную, заснул и за овцами не проследил. Отец выпорол всех сыновей — а старшему, Иуде, досталось больше других — и похвалил Илию, купил ему яркие красивые одежды, но с тех пор нарушилась дружба между братьями, невзлюбили они Илию: шпыняли, обидными прозвищами награждали, колючки в сапоги подкладывали, но и он не отставал, отцу про любые проделки братьев тотчас доносил. Эта глухая вражда длилась два месяца. И однажды братья так обозлились, что побили его, яркие одежды в клочья разорвали, а потом, испугавшись, что отец обо всём прознает и гнев его будет страшен, продали брата проезжим купцам. Сам-то Илия ничего не помнил, очнулся уже в караване, вокруг чужие люди. Они ему и рассказали, как его, побитого, в рваных одеждах, отдали в рабство за три сикля серебра, что равнялось трём быкам или пяти овцам, и просто так отпустить его на волю купцы не могут. Если возвратит им Илия понесённые утраты, они не станут принуждать юношу.

— А что я мог вернуть? Мне даже прикрыть свою наготу было нечем, когда меня в Фивы привезли, — Илия откусил лепёшку, которую им вместе с кувшином воды выдавали на ужин. — Но мне повезло. Отдали меня в услужение первому конюшему фараона, и тот повелел мне следить за порядком и чистотой в доме. Скоро я заслужил такое доверие хозяина, что повелевал всеми слугами, распоряжался полностью хозяйским добром, и он доверял мне, а я никогда его не подводил. И хоть обедал не за хозяйским столом, но ел всё то же, что и хозяева, ни в чём меня не ограничивали. Одежд хозяин мой подарил мне столько, что в двух шкафах не умещались, да из таких красивых тканей сшитые, что сам фараон бы позавидовал. Жить да радоваться!.. Я про себя даже братьев своих поблагодарил, ведь не избей они меня тогда, не продай купцам, до сих пор бы овец пас в палестинской глуши, а тут Фивы, столица Египта; поглядеть на два восемнадцатиметровых колосса Аменхетепа уже счастье, а какие дворцы, пирамиды с усыпальницами, сфинксы! Узреть такую красоту царь любого государства мечтает, а тут мне, простолюдину, увидеть довелось! Разве не счастье?..

Илия неожиданно умолк. Азылык тоже молчал, не требуя продолжения. Он мог, конечно, проникнуть в его мысли и узнать, что произошло с молодым ханаанином, но ни к чему это, Илия сам обо всём расскажет. Уж очень выговориться ему хочется. Да и что ещё делать узникам? На работу оракул не напрашивался, хотя тюремные служители вежливо напоминали: пока он долг купцам не возвратит, его за порог узилища не выпустят, однако и не принуждали к трудовой повинности. Но какой смысл работать, коли купцы вряд ли вообще появятся? А долг он обязан возвратить только им. Тогда они забирают свою жалобу, и только тогда оракула отпустят. Заколдованный круг. Однако многие из узников работали ещё и для того, чтобы прикупать себе еду на базаре, ибо заключённому выдавали лишь две лепёшки в день, утром и вечером, и литр воды.

Двое состоятельных египтян, которые до сих пор с ними даже не заговаривали, вот уже больше месяца держались отдельно от них, в другом конце камеры. Любопытно было и другое: они почти не общались и друг с другом. Зато с утра они садились поближе к дверям, вздрагивая от каждого шороха, а едва заслышав шаги надзирателя, они, как по команде, поднимались и стоя его ожидали, точно он принесёт с собой и их долгожданное освобождение. Но шёл день за днём, а заточение их продолжалось, лица их всё больше мрачнели, а однажды Азылык даже услышал, как всхлипывает во сне торговец вином, поставлявший его ко двору фараона. Оракул давно вызнал, кто они такие. Виноторговца отправили в узилище за то, что он, поехав по велению властителя за сладким греческим вином, не довёз его до Фив, ибо по дороге на караван напали разбойники и разграбили его. Второй узник был хлебопёком фараона. Одна из лепёшек оказалась горькой, ибо в тесто случайно, по недогляду хлебопёка, попал мышиный помёт, и именно она досталась правителю. Аменхетеп так же отправил его в тюрьму. Оба ждали приговора фараона, каждое утро молили Амона-Ра и Осириса о пощаде, хоть хлебопёк и не считал себя виновным, и все дни только тем и занимались, что вслушивались в шаги, шорохи и звуки, доносящиеся из-за тяжёлых дверей с запорами. К вечеру же, не дождавшись освобождения и помолившись о спасении своим богам, не забыв милость и фараона, они с надеждой ложились спать.

— Вот вы, наверное, смотрите на меня и думаете: молодой, неопытный, а ему один из первых служителей фараона все свои богатства доверил! — помолчав, продолжил свой рассказ Илия. — Вот мальчишка и не выдержал, запустил руку в чужой карман, а его поймали да в темницу свели. Ведь так, я не ошибся? — глаза мальчишки озорно блеснули в темноте.

Азылык глотнул холодной воды и, разорвав свою лепёшку, протянул половину Илие.

— Я больше не хочу, — неуверенно проговорил мальчишка. Он и сам не заметил, как проглотил свой ужин и теперь с жадностью посматривал на ужин Азылыка.

— Бери, я отвык много есть вечерами, — весомо сказал оракул. — А ночью её могут стащить мыши.

— Да, тут мышей хватает! — радостно усмехнулся Илия, забрал половину лепёшки и, отщипывая по крохотному кусочку, стал, жадно причмокивая, жевать. — Иногда так расшумятся, что заснуть не дают. Хорошо, что я их не боюсь. Бьюсь об заклад, что вы, верно, про меня все так и подумали?

Оракул не ответил. Его так и подмывало самому досказать концовку этой занятной истории, дабы оглоушить мальчишку своими способностями провидца, щёлкнуть его по красивому прямому носу и посмотреть, как с него слетит эта шелуха детской заносчивости. Но прорицатель промолчал. Суппилулиума теперь не успокоится, пока не найдёт гадателя и его не уничтожит. И вовсе не потому, что Азылык уничтожил любимого телохранителя Хашшу, ушёл от властителя и тем самым бросил ему вызов. Всё это мелочи, сухой песок. И вовсе не потому, что провидец хорошо знает все слабые черты в характере правителя, тайны его души. И это бы полбеды. Страшнее всего то, что провидец сумел проникнуть в душу царя хеттов, в его сознание, способен проникать туда в любое время и шарить по всем сусекам и полкам, выскребая его планы и умыслы. Такого никто бы не потерпел, а уж Суппилулиума тем более. И наверняка он уже разослал своих тайных живодёров по всем углам с приказом найти и уничтожить Азылыка, отправил тех, кто хорошо знал оракула в лицо и будет есть землю, умрёт, но колдуна сыщет. Поэтому чем позже кто-либо догадается о его талантах, тем дольше он будет избавлен от мести ищеек Суппилулиумы.