Владислав Романов – Месть (страница 50)

В «Предисловии» он написал коротко: «31-го мая (по нов. ст.) 1934 г. мне исполнилось ровно 30 лет, по этому поводу я даю кратко биографию своей жизни и работы на весь пройденный мною путь». Николаев подумал, что еще можно было бы добавить, но так и ничего не придумав, размашисто расписался: «Лев Николаев» — с завитушками.

После того позорного изгнания из стен института он написал жалобу в районную комиссию партийного контроля с требованием снять с него строгий выговор и восстановить в институте.

Его вызвали в РКК. Сказали, что вопрос о снятии строгого выговора решит специальная комиссия, а восстановление Николаева в должности инструктора Института истории партии целиком зависит от воли директора товарища Лидака. Из комиссии звонили ему, но Лидак категорически отказался брать Николаева не только на прежнюю должность, но и вообще в институт, поэтому они помочь ему тут не в силах. Со своей же стороны, в целях оказания содействия в его трудоустройстве, они могут предложить направление на завод: требуются слесари, плотники, грузчики, разнорабочие, список большой, на разные заводы, к примеру на «Прогресс», Карла Маркса или на тот же «Красный Арсенал», где он когда-то начинал слесарем, а потом строгальщиком. Но Николаев завод сразу отверг, пытаясь втолковать контрольной комиссии, что уволили его из института несправедливо, и РКК должна за него вступиться. Он у Лидака и проявлял ту самую партийную активность, остро критикуя работы некоторых историков за их политическую близорукость. Поэтому от него избавились, мобилизовав на транспорт, чего делать по строгим нормам юридического и морального права не имели, так как он белобилетник и освобожден от службы в рядах Красной Армии по состоянию здоровья.

Это первая несправедливость. Он и Терновской на это указывал, но она проигнорировала его возражения. Далее, товарищ Лидак его уволил не за плохую работу, а по причине исключения из партии. Райком эту ошибку первички исправил, в ряды партии его вернул, а значит, его автоматически должны восстановить и в институте. Николаеву в комиссии снова принялись объяснять, что вопросами подбора кадров в Институте истории партии занимаются не они, а товарищ Лидак, а он категорически не хочет брать Николаева, и они тут бессильны.

Члены контрольной комиссии проговорили с ним четыре часа, так ни в чем и не убедив Николаева. Опальный инструктор ушел с гордо поднятой головой, заявив, что восстановление — в институте дело принципа и, возвратившись домой, написал жалобу в горком, а немного подумав, и в обком, самому Кирову.

Чудов сам принес Кирову это заявление и молча положил на стол. Киров просматривал постановления ЦК «О проработке решений XVII съезда партии в начальной школе» и «О перегрузке школьников и пионеров общественно-политическими заданиями», готовясь к городскому пленуму партии о школе. Оторвавшись от бумаг, Сергей Миронович пробежал глазами заявление и, нахмурившись, взглянул на Чудова.

— Я говорил с Лидаком, но убедить не смог, — ответил Михаил Семенович. — Он аттестует Николаева как склочного, невыдержанного человека, жалобщика, профессионально неграмотного, всего четыре класса образования, не пригодного ни по каким статьям для работы в институте партии. В райкоме ему предложили пойти на завод, он слесарь шестого разряда, но Николаев почему-то отказался. Он считает себя несправедливо уволенным, — кратко обрисовал ситуацию Чудов.

Киров вздохнул. Заявление Николаева напомнило ему о Мильде, с которой он не встречался уже почти месяц. Не звонила и она, понимая, что он занят и не может тратить на нее время. Но Киров не связывался с Мильдой по другой причине. Между ними будто незримо встали Ганины, которым он не только не мог ничем помочь, но и боялся увязнуть в этой истории. Страх, поселившийся в нем еще с той непонятной ему размолвки с Кобой, не затухал. За этот месяц ему несколько раз звонил Поскребышев, передавая различные сведения и просьбы, связанные с его обязанностями секретаря ЦК, члена Политбюро и Оргбюро, но Сталин ни разу не поднял трубку, чтобы переброситься с ним хотя бы парой фраз. Раньше такого не бывало, и любые просьбы Сталин всегда передавал ему сам. Киров тоже ему не звонил. Не было поводов. С Серго они говорили часто. Орджоникидзе как-то сообщил, что он с Ворошиловым, Молотовым и Ждановым приезжал к Кобе в Зубалово, они вспоминали и пили за его здоровье.

— Кто тост предлагал? — спрашивал Киров.

— Я предлагал, но пили все с большим удовольствием, — отвечал шутливо Серго.

О Сталине он не упоминал. И судя по насмешливому тону рассказа, видимо, разговор у него с Кобой о Кирове шел, Орджоникидзе не мог не пожурить друга за такую кавказскую неприветливость в день кировского отъезда. По их обычаям это означало полный разрыв, но Сталин, оправдываясь, что-то сказал ему такое, во что Серго поверить не смог и пришел в изумление. Киров почувствовал, что Серго о чем-то недоговаривает, по паузам их телефонного разговора, в желании подбодрить, утешить друга. Он даже не стал расспрашивать о подробностях их беседы со Сталиным. Серго никогда не скажет, если Коба попросил его сохранить ее в тайне. Да и по телефону такие вещи между ними никогда не обсуждались.

Чудов кашлянул, пытаясь привлечь к себе внимание. Киров снова перечитал заявление Николаева.

— Ну а что мы можем сделать? — развел руками Сергей Миронович. — Отошлите письмо в горком с резолюцией: прояснить ситуацию и разобраться по существу. Не хочет работать, пусть не работает, мы не бюро по трудоустройству!

Вопрос был закрыт, и Чудов вздохнул с облегчением. Если б Киров попросил его помочь с восстановлением Николаева в институте, Михаил Семенович оказался бы в западне: Лидак решительно был против, его ему не уговорить, а Николаев жаждет вернуться только в инструкторы. Пришлось бы ломать голову, искать такое же тепленькое местечко с равноценной зарплатой и привилегиями в снабжении, звонить, упрашивать руководителей, из которых не каждый бы еще согласился внять обкомовской просьбе.

— Кстати, ты внимательно прочитал эту справку по школе? — спросил Киров, показывая документы, подготовленные ему Управлением наркомпроса.

— Они мне обещали экземпляр, — проговорил Чудов, — но еще не поднесли.

— Жуткие вещи! Я прочитал опрос школьников, проведенный по различным предметам комиссией управления, и у меня волосы встали дыбом! Вот послушай! Вопрос: «Когда была открыта Америка?» Ответ: «Купцам стало тесно на Средиземном море, они слышали о какой-то богатой земле Индии. Им стало завидно. Нашелся такой отважный моряк, который вместо Индии открыл Америку». Или вот: «Облако состоит из солнца, луны и тучи». «Где находится Антарктида?» Ответ: «Антарктида находится в Северном Ледовитом океане» — и так далее, это только по географии, а по физике ответы еще хлеще! Вот где надо искать факты вредительства и спрашивать с учителей по всей строгости! — Киров отложил бумаги в сторону. — Такое ощущение, что у нас в школе преподают сплошные неучи или учатся одни недоумки! И это наше светлое будущее! И все происходит в Ленинграде — крупнейшем культурном и научном центре страны! Представляешь, что делается в провинции?.. Я не говорю уже об учебниках истории, где толкования самих ученых разнятся настолько, что самый искушенный читатель в них запутается. И в постановлении ЦК правильно записано, что все эти «политбои» и «политудочки» уже недопустимы, необходимо изучать историю фундаментально, широко, всесторонне как науку.

Не успел Чудов уйти, как раздался звонок. Киров снял трубку и услышал голос Поскребышева:

— Сергей Миронович, добрый день, Поскребышев беспокоит. С вами Иосиф Виссарионович хочет переговорить…

В трубке что-то щелкнуло, и раздался хрипловатый голос Кобы.

— Здравствуй, Сергей Мироныч, здравствуй, дорогой, как живешь?..

Голос был теплый, приветливый, словно они расстались вчера после дружеского застолья. Киров так же тепло с ним поздоровался.

— Извини, не звонил, болезни замучили: то давление, то сердце прихватило, врачи уложили в постель, но вот вырвался наконец. Я звоню вот по какому поводу: в конце июля собираюсь в отпуск в Сочи, надо погреться на солнышке, хочу и тебя пригласить отдохнуть, а заодно и поработать немного, мы же с тобой не можем без дела загорать. Тут группа наших ведущих историков составила подробный конспект будущего учебника по истории СССР, дело серьезное, надо бы обсудить. Я Жданова с собой захвачу, Каганович занимается метро, я не хочу его дергать, и мы втроем составим, так сказать, объединенное мнение секретариата ЦК. Как тебе такое предложение?

— Я думаю, разумное предложение, — отозвался Киров.

— Ну вот и хорошо, а то давно уж не виделись! Хоть ты и северная душа, но для здоровья южный загар не повредит! Обнимаю тебя, сердечный поклон Марии Львовне!

— До свидания, Коба!..

Сталин положил трубку. Серго был прав: разгадать сталинские перепады настроений еще никому не удавалось. И все же что-то Кобе тогда резко не понравилось, и он сразу же дал об этом понять. Киров снова вернулся к тому ночному разговору. Спор о продовольствии, письма с резкой критикой их политики в деревне, сталинские откровения о личной диктатуре. Но разговор закончился тем, что Сталин сказал: «Я хочу, чтоб мы этим с тобой занялись». И никакой обиды. Потом заговорили о личном… Но перед тем, как попрощаться и разойтись по своим комнатам, Коба спросил об этом отравлении, оправдывая Берию. А он тут сплоховал, испугался, сказал, что плохо помнит…