Владислав Романов – Месть (страница 11)

Киров видел, как распалился Сталин, открывая ему эти тайны, и ему стало не по себе. Коба нес жуткий бред, но самое страшное заключалось в том, что Коба в него верил. Но этак кого угодно можно будет обвинить в контрреволюционной агитации! Тот же Киров, к примеру, будет с трибуны докладывать итоги первого года новой пятилетки, а Сталин может расшифровать их как заговор против него и партии. Коба ждал сочувствия, восхищения его талантом разгадчика, но Киров не мог пересилить себя и сидел с мрачным видом, не зная, что сказать на все это сумасшествие.

— Я вижу, нагнал на тебя страху! — взглянув на Кирова, рассмеялся Сталин. — Ничего, пока я с тобой, Кирыч, нам эти шифровщики не страшны! Мы их быстро расшифруем и сдадим куда нужно!.. Я тут принял решение: ты становишься секретарем ЦК и переезжаешь в Москву. Хватит уже болтаться в своем Ленинграде! Вырос ты из региональных командиров, пора страной руководить!..

Сталин разжег трубку и внимательно посмотрел на Кирова.

— Но, Коба, у нас есть единственный партийный вождь — это ты! Я против тебя еще, сам знаешь, птенец желторотый… — испуганно ответил Киров, чувствуя подвох в этом предложении.

— Никакой ты уже не птенец, а крепкий, мощный орлишка! — твердо сказал Сталин. — А потом я — это есть я, никуда я не денусь, но мне нужны надежные, умные помощники! Вдвоем будем руководить. Я — первый, ты — второй, возьмем еще одного секретаря, Кагановича, он покладистый, и в три руки подтолкнем дальше вагонетку социализма! Договорились?..

— Для меня это, Коба, сейчас, как схождение снежных лавин с гор! — порозовев, сказал Киров. — Я даже не знаю, что тебе сказать…

— Ничего пока не говори! Подумай… Но знай, что я уже это решил, и все так и будет, — Коба довольно улыбнулся. — Квартиру здесь, в Кремле, мы тебе подыщем… — И, заметив его растерянность, усмехнулся.

Это было в духе Кобы: приготовлять под конец неожиданный сюрприз. У Кирова даже сон прошел, и он не знал, то ли радоваться, то ли огорчаться этому известию.

— По Сергею Мироновичу Кирову теперь будем сверять ход нашей жизни!.. — важно сказал Сталин, цепко наблюдая за настроением друга. — И не думай, что не справишься. Как говорится, не боги горшки обжигают.

6

Предложение Сталина стать секретарем ЦК да еще переехать в Москву ошеломило Кирова. Конечно, ему было лестно получить такое предложение, но уезжать из Ленинграда он не хотел. Тому было несколько причин. В Ленинграде он чувствовал себя свободнее, хозяином положения: все решал сам, ни от кого не зависел, а став секретарем, пусть и вторым после Сталина, он просто обязан будет советоваться с ним по каждой чепуховине, больше того, соглашаться с ним во всем, жить и действовать по его указке. Он будет вынужден стать сталинской тенью, поддакивать ему, Сталин не любит, когда с ним спорят, придется хвалить его, может быть, даже наушничать, проводить с ним все вечера и опасаться, как бы Коба не заподозрил его в сговоре с кем-либо из членов Политбюро. Нет, у Кирова не было принципиальных разногласий со Сталиным, Кирову многое нравилось в сталинских поступках, даже то, как он решительно покончил со всякой фракционностью в партии, устранив Троцкого, Зиновьева, Каменева и того же Бухарина из активного политического бурления. Тогда, в конце двадцатых, Кирову казалось, что Коба прав: кулак — порождение буржуазной стихии, и он неминуемо потащит всех обратно в капитализм, поэтому его надо уничтожить как классового врага, и железной рукой провести повсеместную коллективизацию. Лозунг Бухарина «Обогащайтесь!», выдвинутый им еще в разгар НЭПа, защита богатого мужика на селе как основы хозяйствования — все это было чуждо и непонятно Кирову.

Сталин поначалу и не ругал Бухарина за этот кулацкий призыв, наоборот, он защищал его, ругали другие. Это уже потом Коба припомнил Бухарину «правый уклон», хотя Николай Иванович первым покаялся еще на Четырнадцатом съезде партии и признал свой лозунг ошибочным. Кирову же потребовалось несколько лет, пока он понял одну простую вещь: уничтожив зажиточного крестьянина на селе, они уничтожили не кулака-мироеда, а опытного хозяина, который своим горбом и мудростью заработал полновесные амбары с мукой да вырастил высокоудойных коров, а теперь, уничтожив этих хозяев, растащив их добро, большевики оставили взамен им ленивых голодранцев, которые никогда не только не умели, но и не хотели работать. И стоило бы им всем тогда прислушаться к Бухарину. Если б прислушались, не было бы страшного голода последних лет, который тщательно скрывает Сталин, но о котором хорошо знает каждый районный и областной руководитель, не было бы сегодня нищей, разоренной деревни, на которую без боли и смотреть нельзя. Они, верные сталинцы, погубили ее, и теперь не хотят в этом признаться. И Киров молчит, потому что молчат все, потому что все виноваты…

После устранения Зиновьева и Бухарина их съезды и пленумы стали тише, спокойнее, монолитнее, и, может быть, это было необходимо. Киров раньше тоже рассуждал, как Сталин: надо заниматься делом, а не спорить, как лучше жить. Но, устранив споры из шумной партийной жизни, они бросились восхвалять Сталина, и нынешний семнадцатый съезд превратился в юбилей одного вождя, ничего нового никто не услышал. Киров понимал, что командовать всей страной должен один человек. Да Сталин и не отдаст никому власть, поэтому «секретарская команда» создается больше для проформы: вот, мол, у нас тут демократия, мы коллегиально командуем. И остальные секретари ЦК — это его помощники, не более, и становиться таким техническим помощником Киров не хотел.

В последнее время у них с Кобой действительно сложились теплые отношения, но Киров начал уже уставать от сталинской дружбы. Во время приездов Кирова в Москву Сталин разрешал ему жить только у себя, а когда Киров останавливался у Орджоникидзе, Коба немедленно посылал за ним машину, привозил к себе и не отпускал ни на шаг. Киров захотел сходить на балет, Сталин идет вместе с ним. Нужно переговорить с Орджоникидзе как наркомом тяжмаша, Сталин посылает машину и привозит Серго к себе.

Поначалу Кирову даже нравилась такая трепетная дружба. Приезжая домой, он рассказывал жене, как заботливо его опекает Сталин, советуется с ним по пустякам, доверяет ему самые интимные подробности своей личной жизни. Изредка эти подробности даже приводили Кирова в смущение. Однажды Сталин сообщил ему, что у Нади, его погибшей жены, был любовник, и он даже один раз застал их врасплох.

— Как врасплох? — не понял Киров.

— Они целовались, — попыхивая трубкой и глядя в сторону, сказал Сталин. Он был при этом столь спокоен, что Киров решился задать совсем глупый вопрос.

— Ты сам видел?..

— Я не видел, к а к  целовались, — ответил Сталин. — Но я видел, к а к  они шли… Он держал ее за локоть, вот так! — Сталин встал и показал, но Киров не усмотрел в этом жесте ничего особенного. Он тоже так иногда придерживает некоторых женщин. — Она давно его любила, поэтому и застрелилась… Поняла, что не может принадлежать ему…

Он вздохнул. Это была неслыханная новость. Орджоникидзе сказал, что Коба на банкете у Молотова оскорбил Надю, и она не выдержала. Но сейчас Сталин открывал Кирову совсем иные факты.

— А кто ее… — Киров не мог произнести это слово — «любовник».

— Бухарин, — спокойно сказал Коба, выстукивая пепел из трубки.

— Бухарин?! — изумился Киров.

— А он же помешан на бабах! — заметил Коба, выковыривая остатки табака. — У него было две жены, он их бросил, связался с шестнадцатилетней девчонкой, дочкой Ларина. А до этого Надю обхаживал…

Он стал снова набивать трубку табаком. Киров сидел потрясенный, не зная, верить этому или нет. Это казалось бредом. Он хорошо знал Надежду Сергеевну, она была красивой женщиной, но он никогда не замечал в ней какого-то особого интереса к мужчинам. То, что Коба ее ревновал, было известно многим, но чаще всего его ревность была беспочвенна: достаточно было Наде кому-то улыбнуться или посмотреть на мужчину более пристально, как Сталин уже возгорался ревностью. Но чтоб она целовалась, да еще с Бухариным, такого представить себе Киров не мог. Конечно, Бухарин всегда испытывал расположение к слабому полу, слыл дамским угодником, но не до такой уж степени, чтоб отбивать чужих жен или приставать к ним.

— У меня есть доказательства! — упрямо сказал Коба. — Но сейчас расправа с ним будет выглядеть как сведение внутрипартийных счетов. Я чуть позже ему отомщу!

Он произнес это так спокойно, что Кирова прохватил морозный озноб. И, встречаясь после этого с Бухариным, он с сочувствием смотрел на этого остроумного, талантливого человека, не знавшего, какая мощная секира занесена над его головой. После этого случая Киров стал уже тяготиться этой дружеской опекой Сталина, а последний точно не хотел замечать этой перемены.

Однажды во время очередного приезда Киров, живя у Сталина, собрался навестить одну даму. Она работала в недавно открывшемся журнале «Огонек» и, приехав на неделю в Ленинград, должна была сделать большой очерк о балете. Их познакомили. Точнее, ей нашептали, что их первый секретарь обкома большой поклонник театра, часто бывает на балетных премьерах, и журналистке захотелось отразить этот факт в статье и выспросить мнение Кирова о ленинградских примах. Журналистка оказалась настойчивой и сумела добиться с ним встречи. Ее звали Эля, Эльвира. Худенькая, подстриженная под мальчишку, ироничная, с горящими черными глазами на смуглом скуластом лице, с тоненькой точеной фигуркой, она сразу же понравилась Кирову, и он предложил ей съездить за город, на охоту. Материал по балету она собрала, и можно было пару дней отдохнуть. Киров надеялся получить отказ, но Эля неожиданно согласилась. Она была достаточно умной женщиной, чтобы не понять, что скрывалось под оболочкой невинного вроде бы предложения: «Давайте-ка съездим на охоту!» Потому что в подтексте звучало иное: «Давай уедем на пару дней за город и побудем вместе» — так было в интонации и во взгляде, и Эля быстро все поняла. Но растерялась она лишь на мгновение — в ней жил дух авантюристки и пойти на адюльтер с партийным вождем показалось ей заманчивым. Она согласилась.