Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 50)
— Нет, я уже все сказала, — ответила душа полковника.
— Тогда объявляю свое решение, ибо наказание вам очевидно и я не вижу нужды тратить время на его обдумывание. Постановляю: назначить душе Бибикова Ивана Петровича ежедневный поцелуй с пребывающем без права выслуги в чине младшего демона и впредь именовать означенного младшего демона Бибиковым Иваном Петровичем. Секретарь, зачитайте, пожалуйста, стихотворение Полежаева «Живой мертвец», в коем предвосхищено описание господина Бибикова в чине младшего демона.
Секретарь выхватил из груды бумаг тонкий листок и нараспев начал:
При утреннем обходе Полежаева застали без сознания. Подушка была розовой от крови.
Через два часа он умер, и вскоре душа его оказалась в хвосте длинной очереди. Таких одинаковых совершенно очередей, вьющихся по гигантскому залу, было несколько; они заканчивалась столами, за которыми сидели демоны с печатями. Демоны в мгновение ока пролистывали возникающие из пустоты папки с делами, с размаху прикладывали печати к каким-то бумажкам, после чего души куда-то исчезали, а демоны кричали зычно:
— Следующая! Поторапливайтесь, болезные, поторапливайтесь!
Иногда, однако, произносилось короткое:
— В Суд.
Тогда от стены отделялись строгие демоны-полицейские и тащили несчастную душу вон из зала.
Наконец подошла очередь души Полежаева. Демон бросил на нее быстрый взгляд и ударил треугольной печатью по бумажному клочку. Душа Полежаева попыталась прочитать появившийся текст, но тут ее закружило, понесло вверх, и лишь в полете она поняла, что означали плохо пропечатанные красными чернилами буквы.
— Достойна покоя! — крикнула душа Полежаева что было сил.
— Покоя... покоя... покоя... — ответило ей глухое безразличное эхо.
Когда один из друзей его явился просить тело для погребения, никто не знал, где оно; солдатская больница торгует трупами, она их продает в университет, в медицинскую академию, вываривает скелеты и проч. Наконец он нашел в подвале труп бедного Полежаева, — он валялся под другими, крысы объели ему одну ногу.
1838 года января 16 дня Тарутинского егерского полка прапорщик Александр Полежаев от чахотки умер и священником Петром Магницким на Семеновском кладбище погребен.
По смерти отца моего, Ивана Петровича Бибикова, последовавшей в 1856 году, он несколько раз являлся мне во сне и говорил, что жестоко, хотя не желая того, поступил с несчастным Александром Полежаевым. И еще говорил, будто за гробом он подвергся осуждению из-за Полежаева, и поэту перед самой смертью было видение о том суде. А кроме того, будто бы в канун своей кончины Полежаев узнал, что главный его недоброжелатель сам лишит себя жизни{87}... Случись даже оно так, это вряд ли доставило бы радость Полежаеву — ведь по натуре, наперекор своим бедам, он оставался человеком добрым и, хотя в его стихах было много от неверия, душой был истинным христианином.
ДВОЙНИК
1840 г. Михаил Лермонтов
Белла Ахмадулина.
Тоска по Лермонтову
Не было счастья, да несчастье помогло.
Роман с Мари подходил к концу. Лермонтов не знал, как распутать получившийся узел, и неловкими поступками затягивал его еще сильнее. Все складывалось как нельзя пошлее и выглядело так, словно он соблазнил юную вдовушку, а потом занялся поисками пристойного повода, чтобы отойти в сторону.
И в сущности, как выглядело, так и было: повздыхал, сообщил о любви и, якобы не замеченный понятливой дворней, проник в спальню. На этом точка, и никакого продолжения.
Что же до совместных планов, которые строили в Рождество, несясь в санях под морозной луной, то в его случае это скорее походило на ритуал, прелюдию ко все той же спальне. Глупо. Глупо и пошло.
С давней, мальчишеской любви к Натали Ивановой, изменившей ему с разжалованным поручиком Николаем Обресковым, Лермонтов полагал себя несчастливым с женщинами. Он был не прав — неудач выпадало ему не больше, чем другим, а любили его порой столь страстно, как других не любили никогда, — и далее понимал, что не прав, но поделать с собой ничего не мог. С легкой руки Натали застенчивый мальчик, верящий в небывалые чувства и отвергающий все, что не совпадает с возвышенными представлениями о них, в одночасье превратился в желчного, умудренного тяжелым опытом обманутого любовника, который уже ничего не ждет и ничему не верит. Столь быстрая перемена не могла пройти даром.
В стихах он объяснял свое кажущееся невезение высокими причинами и взывал к судьбе, в быту чаще задавался простым вопросом, который не требовал ответа: за что его, неказистого такого, любить? Подчас стоило ему в бальной зале бросить взгляд в зеркало, как тут же портилось настроение, ибо видел он невзрачное лицо с жидкими усами и приземистое прямоугольное тело, стоящее на кривоватых ногах кавалериста. Он и внешне хотел быть Печориным, но, как ни старался, все равно оставался Лермонтовым. И это несоответствие отравляло жизнь.
Однако двадцатилетняя вдова княгиня Мария Щербатова — особый случай. С ней уж он точно оказался Печориным — а какие у него были соперники! Как распускал хвост Иван Сергеевич Мальцов, единственный из грибоедовского посольства уцелевший в Тегеране! И признаться, он рад, что утер нос Ивану Сергеевичу: неприятно было слышать, как Мальцов взваливал на автора «Горя» вину за тегеранскую бойню, — дескать, был Грибоедов чересчур высокомерен с персами, за то и поплатился. А Иван Сергеевич свою сабельку выбросил и спрятался во время бесчинств персидской черни под грудой пыльных ковров — и не поплатится!
А другой соперник в борьбе за благосклонность Щербатовой — сын французского посланника Эрнест де Барант. Облик хлыща-француза и приняло то самое несчастье, которое пришло на помощь и разрубило все узлы. Отныне пути его и Мари расходятся. За дуэль с Барантом он попал под арест и, вероятно, будет сослан на Кавказ, а она вряд ли захочет последовать примеру декабристок. И значит, прощай, Мари!
Лермонтов отложил книгу, которую давно уже не смотрел, с хрустом потянулся, одним движением оттолкнулся от койки и вскочил на ноги. Да, он на гауптвахте, но в конце концов не это главное. По большому, нездешнему счету он свободен, и главное в том, что не далее как месяц назад, на следующий день после дуэли с Барантом, цензор Корсаков разрешил к печати «Героя нашего времени» и книга скоро выйдет из печати. Вот так-то, господа!
— Вот так-то! — произнес Лермонтов вслух. — А прочее ерунда...
Открылась дверь, возникший на пороге караульный офицер объявил:
— К вам посетитель! — И в комнату вошел, отодвинула караульного, граф Ксаверий Браницкий, товарищ по полку и веселый собутыльник. В одной руке он держал шляпную коробку, а другой прижимал к груди многочисленные свертки.
— Замечательные в ваших казематах порядки! И штабс-капитан, начальник караула, такой душка — вылитый твой Максим Максимыч! — расхохотался Браницкий. — Хотя бы для вида спросили, что несу к тебе — не заряд ли пороховой для подрыва стен. Единственно, что велели, так это не сильно шуметь. Считай, я нынче вместо дядьки твоего, я его у входа перехватил и обратно домой отправил. Сказал, чтобы вечером приходил...
Дядька Андрей Соколов, на попечении которого Лермонтов находился с двух лет, приносил на гауптвахту еду и почту.
— Точно как у Соллогуба, — кивнул на коробку Лермонтов, — он в такой свою камер-юнкерскую шляпу хранит.
— Вовремя вспомнил про Соллогуба, — сказал Браницкий, выгружая из коробки бутылки и разворачивая свертки с закусками.
— А что Соллогуб? — спросил Лермонтов.
— Да так, пустое... — отмахнулся Браницкий и увел разговор в сторону: — А ничего, просторное помещеньице, почти что экзерциргауз, можно смотры проводить.
— Я и провожу — раз в сутки уж точно провожу, когда караул меняется и уводящие сдают меня на руки вновь прибывшим...
Оба рассмеялись, и о Соллогубе как-то забылось.
За обедом много шутили, по поводу и без повода вспоминали мятлевскую мадам Курдюкову{88}. Потом разошлись до того, что решили пригласить за стол караульных офицеров, и на этом застолье пришлось окончить. Начальник караула, пожилой армейский штабс-капитан, багровея от волнения, залепетал:
— Господа, господа, при всем моем уважении к гвардии... я прошу вас, господа... Боюсь оказаться неучтивым, но в шесть часов смена караула... и к тому же сюда могут нагрянуть с проверкой. Я и так оказал послабления... и мне не хотелось бы, чтобы... чтобы... в опасении неприятностей, господа... Таким образом, я прошу вас закончить ваш обед, сделайте милость, ибо я и без того... без того...
— О, вы и без того были благосклонны, а мы вам остались благодарны! — помог ему завершить речь Браницкий.
После этого они не спеша допили вино, и Лермонтов, под укоризненным взглядом штабс-капитана, поводил Браницкого почти до самого выхода. В комнату он вернулся в прекрасном расположении духа. Следом явился дядька Соколов, принес свежий мартовский номер «Отечественных записок» и с ним короткую записку от Сергея Соболевского. Легкомысленный острослов Соболевский слал приветы от Карамзиных, цитировал, ернически переиначивая, «Узника» и обещал навестить темницу Бастилийку. Подписано письмо было почему-то Сафьевым, именем соллогубонекого персонажа.