Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 4)
— Но...
— Ступайте и исполняйте! И не забывайте, что одна лишь у вас есть обязанность: беспрекословно исполнять мои приказания, — повторила императрица свои утренние слова — но на этот раз весело.
Рылеев сам не помнил, как оказался в санях. Он несся по пустынным улицам и невидящими глазами смотрел в темноту, из которой вылетали колкие снежинки.
Шампельгаузен выслал ему- навстречу переводчика.
— Еще не готово, ваше высокопревосходительство. — Переводчик дыхнул густой смесью водки и лука. — Сейчас завершен только первый этап, вынуты мозг и внутренности, но кожа еще не снята. Ее следует высушить специальным образом, дабы не потерять естественного цвета, потом набить песком, паклей и соломой. Задача создания человеческого чучела есть задача непростая, доселе неизведанная и много трудностей имеющая...
— Прекратить! — гаркнул Рылеев.
— Извольте! — Переводчик покачнулся и пошел на кухню, чтобы еще выпить водки.
Рылеев вбежал в комнату, где оставил на столе банкира.
— Вон! — закричал он страшным голосом чучельнику. Того выдуло за дверь. — А ты — встать! — заорал обер-полицмейстер, обращаясь к трупу, лежащему с разверстыми грудью и животом. — Сейчас же встать и исполнять! Приказ императрицы! Ее императорское величество велела тебе явиться пред ее светлые очи! Ну, кому говорю!
— Так как же я с дырами в теле... — сказал вдруг барон и почесал белой, как воск, рукой бородавку на носу.
— Это мы быстро, это мы мигом. Эй, чучельник!
Балтазар Карлович, не торопясь, вернулся и тоже дыхнул водкой и луком.
— Зашить! — приказал Рылеев. — Да поторопись! Приказ государыни.
Сутерланд был зашит, снова завернут в медвежью шкуру и доставлен домой.
Наутро он явился на доклад к государыне, удостоился продолжительной аудиенции и прощения за растрату.
Вечером, за картами, барон был, как всегда, остроумен, но излишне бледен. Вернувшись домой, он почувствовал себя нездоровым и в час с небольшим пополуночи умер.
Вчера после ужина сообщили о внезапной болезни барона Сутерланда, и Ее императорское величество велели мне ехать... Когда я приехал, все было кончено. При теле уже находился обер-полицмейстер. Освидетельствование тела я не проводил, да это было и не нужно, потому что это сделал врач, привезенный обер-полицмейстером. Удивительно, однако, было то, что похоронили барона в спешке, в эти же сутки, и чуть ли не втайне. Говорят, будто при его отпевании в церкви трижды гасли свечи.
Державин явился; об нем докладывали, но Ее императорскому величеству принять его было недосуг: наконец он был впущен; приласкали, но не очень.
ИГРА
1797 г. Дмитрий Горчаков
Михаил Лермонтов. МАСКАРАД
Александр Пушкин. ГОРОДОК
Отставной секунд-майор Сергей Иванович Грибоедов был авантюрист, картежник и пьяница. Пороки, усугубленные слабоволием. превратили его в абсолютное ничтожество. Это выявилось не сразу, но в полной мере, и благополучная поначалу семейная жизнь Грибоедовых пошла под откос. Супруга Сергея Ивановича — Настасья Федоровна оказалась женщиной с характером и при содействии брата Алексея крепко взяла управление домом в свои руки. Больше того: тонкими маневрами в распоряжении Грибоедова оставили самые скудные средства, явно недостаточные, чтобы дать развернуться дурным наклонностям.
После этого существование Сергея Ивановича в родных стенах стало бесправным и совершенно невыносимым. Никто, конечно, не выгонял его на улицу, но он сам старался не попадаться жене на глаза: уезжал чуть свет и являлся за полночь, а то и вовсе исчезал на несколько дней. Лишь изредка, когда Настасья Федоровна отправлялась в гости, Грибоедов позволял себе побыть полновластным хозяином и успевал за недолгие часы превратить фамильный особняк в натуральный вертеп.
Вторую половину марта и весь апрель в Москве шли торжества, посвященные коронации нового императора Павла I, и в один из дней Настасья Федоровна получила приглашение на бал к московскому главнокомандующему Измайлову. Накануне Сергей Иванович загулял в загородном кабаке, заигрался в фараон и вдрызг продулся. В последние дно талии{5} он расстался с дрожками и верхним платьем и, как был в одном сюртуке, вышел в нетеплую апрельскую ночь. По случаю празднества в честь государя, которое устрашал в близком Останкине граф Шереметев, дорога была освещена горящими смоляными бочками.
Вскоре, на первую удачу Грибоедова, со сторожи Останкина показалась карета; он закричал, замахал руками и уже через пару минут сидел напротив князя Дмитрия Петровича Горчакова. Знакомство его с князем было давнее, но прервавшееся — последние годы Горчаков почти безвылазно жил в деревне и о похождениях Грибоедова знал вряд ли, и это была вторая удача.
Сергей Иванович утвердился на мягком сиденье, вмиг оценил ситуацию и, не моргнув глазом, сплел подробный рассказ о том, как только что насилу отбился от разбойников — лишился экипажа и кошелька, но, благодарение фортуне, остался жив.
— Вот, князь, история, достойная вашего пера! — заключил он свое вдохновенное повествование. — В сердце страны, в самой, можно сказать, Белокаменной, потомок древнего рода не может чувствовать себя в безопасности. Взывать к властям бесполезно, но, слава Богу, есть еще на Руси люди, которые слышат и которых слушают, и вы, князь, из таких людей. Ваше слово творит чудеса! — Грибоедов поймал кураж. — Умоляю вас, переложите мою историю рифмами! Вслух ваши стихи произносят редко, ибо опасаются их остроты, но мало кто их не знает!
Князь был поэт-сатирик, по меткому определению читающей публики — «русский Ювенал», к тому же с репутацией вольнодумца и вольтерьянца. Стихи его расходились во множестве списков, но почти не печатались — издатели, боясь последствий, шарахались от них, как от огня.
— Возможно, возможно, что стихи мои знают... — ответил Горчаков, теряясь под напором неожиданного собеседника. — Но вы... э-э... э-э... мне льстите...
Грибоедов сообразил, что князь не помнит его имени, но не сделал попытки ему помочь.
— Нет читающею человека в России, который не знает ваших стихов! — с нажимом продолжил он и прочитал по памяти:
— Тут я, пожалуй, хватил через край, — сказал Горчаков. — Хотя не скрою, приятно, что вы помните...
Ему было трудно собраться с мыслями. Нестерпимо болела рука, переломанная семь лет назад, во время штурма Измаила, в нескольких местах и с тех пор напоминавшая о себе в самые неподходящие моменты; при взятии турецкой крепости князь отличился не только раной, но и храбростью, которую Суворов отметил в донесении императрице.
Из-за внезапно нахлынувшей боли Горчаков покинул шереметевское торжество, когда оно только набирало ход. Сейчас горизонт позади его кареты озарялся буйным фейерверком. Граф Николай Петрович Шереметев, обожавший расточительные гуляния, на сей раз превзошел сам себя. При подъезде к Останкину перед государем пала ниц роща и открыла вид на графский дворец, создание архитектора Кваренги, — то мужики повалили наземь заранее подпиленные деревья. Едва царская карета остановилась, стоявший посреди пруда корабль, которому впору было покорять моря-океаны, салютовал пушками, в небо взвились тысячи ракет и хор в две сотни голосов грянул гимн.
Обед сервировали на пятьсот персон, причем шестьдесят приборов на главных столах были из чистого золота; угощали сплошь гастрономическими диковинами. Любящий поесть Горчаков отведал каждого блюда (пропустил одну жареную рысятину, принятый в королевских домах Европы деликатес, — что бы ни говорили, а все-таки кошка!), и переполнение желудка вызвало сгущение крови в поврежденных сосудах; от этого, во всяком случае, предостерегал лекарь. Рука разболелась вдруг — как пронзенная раскаченной шпагой; аккурат подали bombes a la Sardanapale{6}под соусом эпикурейцев, изобретение повара прусского короля Фридриха II, сочетавшее разные виды дичиного фарша. Пришлось выйти из-за стола, а потом и вовсе уехать.
Приступы дикой боли мучили князя постоянно, он смирился с ними, как с неизбежностью, и даже извлекал из них пользу. Страданию сопутствовало накопление желчи, и после приступа писалось особенно хорошо: сатирику, вольнодумцу и вольтерьянцу толика желчи помешать не могла. Стихи Горчакова равно, без разбора, бичевали всех подряд. Потемкину, Безбородко и прочим первейшим вельможам доставалось от него, когда они были в самой силе. Укрощать норов Горчаков не хотел и почти смирился с тем, что лучшие свои творения, которые современники переписывают друг у друга и прячут в потаенных ящиках, никогда не увидит напечатанными. В надежде на далеких потомков собирал он в костромском имении архив — но кто знает, будет ли потомкам дело до его архива?..