Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 32)

— Интересы Персии и Англии совпадают, и мы найдем способ остановить русских. Как вы думаете, когда нам ждать русское посольство?

— Числа двадцатого июня Грибоедов прибудет в Тифлис и проведет там, полагаю, две-три недели. Следовательно, в Тегеране он появится в августе или даже в сентябре, — ответил Кемпбелл.

— Чем раньше, тем лучше, — сказал Аллаяр-хан, снова отворачиваясь к окну. — Мы приготовим ему достойную встречу.

Но Грибоедов не спешил. Против обыкновения не требовал без очереди лошадей, не подгонял ямщиков, останавливался в понравившихся местах и подолгу обедал, а после, если позволяла погода, растягивался на траве и дремал до вечера. Лишь через две с половиной недели после выезда из Петербурга он наконец добрался до Екатеринограда, где его ждали назначенные секретарями посольства Иван Мальцов и доктор Карл Аделунг, который, по замыслу Грибоедова, должен был составить конкуренцию Макнилю в шахских покоях.

Теперь, однако, когда предчувствие стало знанием, уготованная доктору роль потеряла значение. Он жалел, что втянул Аделунга в эту смертельную поездку, и радовался, что не удалось уговорить Осипа Сенковского. Умница и полиглот Сенковский был бы, конечно, незаменим при разборе свитков захваченной у персов Ардебильской библиотеки, но в то же время совершенно лишним в событиях, которым предстоит разыграться.

Нессельроде нужны куруры. Аббас-Мирза и Аллаяр-хан готовы на все, чтобы куруры оставить при себе. И он, Грибоедов, между двумя жерновами. Россия воюет с Турцией и не готова к новой войне с Персией, но отказ в курурах будет означать прямой вызов, не ответить на который нельзя. Этой преждевременной для России, обреченной на неудачу войны как раз и добиваются англичане. Следовательно, он должен добыть куруры во что бы то ни стало. Добыть куруры — значит предотвратить войну, которая грозит тысячами русских трупов, поражением и потерей Закавказья. Именно так — эти проклятые куруры равнозначны тысячам русских жизней. Но все идет к тому, что вместо многих жизней на чаше весов окажется одна — его собственная. «Голову мою положу за соотечественников», — записал он в дневнике, когда был в Персии впервые, девять лет назад. Голову положу...

Кто ж знал, что так буквально... Не подарит ему Аллаяр-хан Туркманчайского мира. Но за голову полномочного министра России заплатят много куруров — и не будет войны.

Из Екатеринограда выбрались в последний день июня; 2 июля оставили позади Владикавказ и в сопровождении казаков пустились по Военно-Грузинской дороге к Тифлису. После того как Грибоедов все для себя решил, его настроение изменилось к лучшему. В Ларсе пересели на лошадей и так доехали до Казбека; великая гора упиралась в чистое, неправдоподобно голубое небо.

— Comme c'est beau? comme c'est magnifique!^{52} — воскликнул Грибоедов, задрав голову. — Но московские аристократы все равно скажут, что Воробьевы горы выше.

Полномочный министр беспрестанно шутил, вспоминал с подачи Мальцева проделки молодости. Некоторые стали притчей во языцах, и слухи о них продолжали ходить по гостиным, оснащенные какими-то совсем уж невероятными подробностями. Например, упорно передавали рассказ, будто бы как-то, сидя в партере, он аплодировал по лысине впереди сидящего господина. Мальцов долго подходил к теме, а потом с экивоками,  все же спросил, правда ли это?

— Нет, этого не было, разве что чуть задел плешь ладошкой, да и то случайно, — сказал Грибоедов.

— А вот еще рассказывают историю с московским полицмейстером... — не унимался Мальцов.

— Врут! — со смехом отрезал Грибоедов и резво ускакал вперед — куда делся мрачный тридцатитрехлетний старик, подводящий жизненные итоги?!

Забавно получилось тогда с полицмейстером. Они с Александром Алябьевым, композитором, смотрели в театре какую-то дурацкую пьесу и от скуки стали шуметь. В антракте к нему подошел человек в полицейском мундире и строго спросил:

— Как ваша фамилия?

— Грибоедов.

— Кузьмин, запиши! — кивнул человек возникшему из-под земли квартальному.

— А ваша?

— Я полицмейстер Ровинский.

— Алябьев, запиши, — бросил небрежно Грибоедов и пошел по коридору.

...Проехали Коби, двинулись дальше в надежде достичь прежде наступления ночи Ананура, но тут посланные на разведку казаки принесли сообщение о засевшей впереди шайке разбойников. Грибоедов опять помрачнел и велел возвращаться назад, а на вопрос воинственно настроенного Мальцева отвечал непонятно:

— Рано, рано еще...

Про себя же подумал: «Моя жизнь нужна в Персии».

Аллаяр-хан видел, как медленно, отпустив поводья, едет Грибоедов по узкой горной дороге, и думал о том, что смерть русского посла предрешена вовсе не из-за куруров. В конце концов, если постараться, даже из камня можно выжать воду, а у народа отобрать последнее и выплатить русским обещанную дань. Умереть русский посол должен совсем по другой причине — потому, что это приведет к новому унижению тюрков Каджаров. Войны в случае гибели Грибоедова не будет, ибо России не нужна война. Зато случится унижение Каджарской династии, и, как по волшебству, появятся куруры из личной казны Фетх-Али-шаха. За смерть заносчивого кяфира Каджары расплатятся сполна — именно Каджары, а не Персия. И тогда не бывать союзу с Турцией, ибо заключить этот союз после убийства посла — значит совсем раздразнить Россию.

Аллаяр-хан сам поразился сделанному выводу: смерть Грибоедова невыгодна Каджарам и Турции, но выгодна России и ему самому. Карл Нессельроде, визирь русского царя Николая, — поистине выдающийся человек, ибо, судя по его действиям, он давным-давно просчитал эту комбинацию.

Уже второю неделю Грибоедов жил в Тифлисе, и за это время не случилось ничего, что приблизило бы срок отъезда посольства в Персию. Командир Отдельного кавказского корпуса Иван Федорович Паскевич, недавно удостоенный титула графа Эриванского, находился на главной квартире в Ахалкалаках, поближе к только что взявшим Карс передовым частям, — выехать в Персию без совета с ним было никак не возможно. Полномочному министру следовало самому съездить в Ахалкалаки, но он не спешил. Казалось, он совсем забыл о цели своего появления в Тифлисе, зато с удовольствием посещал приемы, которые наперебой давала в его честь местная знать, побывал два раза в серных банях, гулял по окрестностям и специально забрался в лощину близ Татарской могилы, где когда-то стрелялся с Якубовичем.

Боже, сколько всего прошло с тех пор! И сделано главное дело жизни — теперь уж точно главнее не успеть! — написана великая комедия. Вот ведь какая штука: он знал, не сомневался в том, еще когда пристукал к писанию, — он знал, что пишет великую комедию.

И по странной ассоциации первым, что возникало в его памяти о тех тифлисских днях восемьсот двадцать второго года, когда «Горе» начало перекладываться на бумагу, были большие темно-карие глаза десятилетней девочки-красавицы Нины Чавчавадзе. Теперь девочка выросла и стала чем-то напоминать Леночку Булгарину — тоже брюнетка с осиной талией и правильными, словно из-под резца древнегреческого скульптора, чертами лица. Но внешностью сходство завершается.

Как влияет кровь! Порочная немочка Леночка холодна и расчетлива, даже в разврате расчетлива, и расчет этот в том, чтобы отстаивать или хотя бы демонстрировать свою независимость, а невинная, как ребенок — да и на самом деле ребенок еще, — шестнадцатилетняя грузинка Нина как будто полна покорности, но взор ее таит огонь и способен смутить любого. По приезде он обедал у генерал-майорши Прасковьи Николаевны Ахвердовой, старинной приятельницы по прошлому житью в Тифлисе, сидел напротив Нины и не знал куда деть глаза.

Неужели он влюбился? Неужели он влюбился в девушку вдвое младше себя? Влюбился — в своем нынешнем положении?

Чернобородый персиянин не оставлял его вниманием: Грибоедов постоянно чувствовал взгляд Аллаяр-хана и, пожалуй, свыкся с ним.

«Ну что ты медлишь, кяфир? — вопрошал взгляд персиянина. — Для чего тебе эта мучительная отсрочка?»

«Не знаю... — также молча, взглядом, отвечал Грибоедов и тут же, спохватившись, выпрямлялся и начинал смотреть на Аллаяр-хана с обычным презрением: — Я без тебя разберусь, где, сколько и когда мне быть. Запомни это и передай своим хозяевам англичанам, и шаху, и велиагду, перлу шахова моря, и прочим шах-заде...»

Он отнюдь не случайно употребил это слово «хозяева» и с наслаждением наблюдал за произведенным эффектом. Аллаяр-хан вскочил с кресла, потеряв степенность и величавость, полы халата разметались и зацепили стоявший на низком столике золотой кувшин, который со звоном покатился на пол. В ярости Аллаяр-хан поддел его загнутым носком сапога, пнул что было силы, и кувшин полетел дальше, оставляя на ковре прерывистый след шербета.

— Правоверные разорвут тебя на части, твои кости будут глодать собаки, а то, что останется, бросят в выгребную яму! — закричал он, брызгая слюной.

«Ну, будет, будет вам, ваше высокопревосходительство, не надо так горячиться...» — улыбнулся Грибоедов.

Он был в хорошем расположении духа. Сегодня снова обед у Ахвердовой, и будет Нина. Он вдруг понял: она похожа на Софью Фамусову, какой ее хотел видеть Чацкий. Понял — и повеселел: все-таки и он сам немного походил на Чацкого.