Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 30)
Последние песчинки проскакивали в этот миг в узкое горлышко часов, но душа Булгарина успела-таки выкрикнуть:
— Согласна, согласна..
— За-ме-ча-тель-но! — по слогам произнес демон.
И вслед за этим душа Булгарина пронеслась по полутемному коридору в обратном направлении и ввалилась в бьющееся в конвульсиях тело.
Когда зрение вернулось к Булгарину, он увидел, что лежит под деревом и какие-то люди стаскивают с него петлю.
Ялик споро шел по течению Большой Невки. Над водой стлался утренний туман.
А на кронверке Петропавловской крепости палачи Карелин и Козлов (слух насчет выписки палачей из Швеции был неверен, нашли своих, доморощенных) нажали пружины, и доски ушли из-под ног висельников. И в то же мгновение трое, и среди них Рылеев, сорвались вниз. «Проклятая земля, здесь даже повесить как следует не умеют!» — закричал Рылеев, держась за лицо, разбитое при падении в кровь. Но ничего — палачи мигом исправились и повесили сорвавшихся снова, на этот раз крепко.
Булгарин легко спрыгнул на берег и быстрым шагом дошел до дома. Еще издали увидел, как в окне Грибоедова вспыхнул огонек — Александр не спал, курил. Булгарин отворил дверь и, стараясь не шуметь, на цыпочках двинулся к себе. У дверей Грибоедова он остановился, вдохнул сладковатый запах сигарного дыма. Слышно было, как в комнате поскрипывают половицы. Булгарин понял: Александр ходит из угла в угол, как волк в клетке. «Стоило мне постараться, — с ошеломляющей ясностью подумал Булгарин, — и мерил бы ты другую клетку. Ты ведь был в моей власти. Но я ничего такого не захотел, я, наоборот, помогал тебе...»
Улыбаясь своим мыслям, он прошел в спальню. Леночка ровно дышала во сне. Он разделся, постоял немного, потом резко откинул одеяло и навалился на нее всем телом. Леночка вскрикнула, но он одной рукой зажал ей рот, другой, впечатав пятерню в бедро, раздвинул ноги и задвигался, задвигался, задвигался, будто вновь в нем включилась неумолимая паровая машина...
Экзекуция кончилась с должною тишиною и порядком как со стороны бывших в строю войск, так со стороны зрителей, которых было немного. По неопытности наших палачей и неуменью устраивать виселицы при первом разе трое, а именно: Рылеев, Каховский и Муравьев — сорвались, но вскоре опять были повешены и получили заслуженную смерть. О чем Вашему императорскому величеству всеподданнейше доношу.
Доносительство Булгарина было чисто добровольное. Он находил в нем интерес и политический, и коммерческий, иногда же действовал просто по желанию. Таким образом, поговаривают, он донес следственной комиссии на своего племянника Демьяна Искрицкого, поручика Генерального штаба, который был членом тайного общества только формально, однако же после доноса дяди провел год в крепости.
ПОБЕДИТЕЛЬ
1828 г. Александр Грибоедов
Александр Пушкин. ЭЛЕГИЯ
Вильгельм Кюхельбекер.
УЧАСТЬ РУССКИХ ПОЭТОВ
Персидский шах Фетх-Али, тень Аллаха на земле, средоточие вселенной и опора звезд, был стар и не очень здоров. Но Аллаяр-хан, возлюбленный зять средоточия вселенной, только усмехался, когда верные люди доносили ему о недомоганиях шаха. Он не сомневался, что шах переживет еще многих. Возможно, он думал так потому, что хотел думать именно так, а не иначе. В потаенных, не совсем четких мечтах Аллаяр-хан уже не раз примеривался к трону, но, умри Фетх-Али сейчас, пришлось бы думать не о троне, а как сохранить свою не самую глупую в Персии голову. Слишком много имелось других претендентов — одних сыновей у шаха насчитывалось семь десятков, почти столько же зятьев, а внуки вовсе не поддавались счету, — и Аллаяр-хану требовалось время, чтобы укрепить позиции.
Велиагдом, наследником престола, объявили Аббаса-Мирзу{45}, титулованного с тех пор перлом шахова моря, второго по старшинству сына шаха; следовательно, его старший брат Гуссейн-Али-Мирза остался недоволен. Это создавало условия для превращения обычной на подступах к трону толчеи в резню и вполне устраивало Аллаяр-хана, который не собирался препятствовать выяснению отношений внутри Каджарской династии{46}. Хорошо было и другое: шах не числил его в очереди на престол; потому приблизил, наградил титулом ассиф-оуд-доулэта{47}, то есть возвысил над всеми министрами, и передоверил ему управление государственными делами, а сам предался удовольствиям. Болезни помешали Фетх-Али уделять должное внимание женам, коих у него насчитывалось едва ли не тысяча, и умножать без того немалое число своих потомков. В подражание шаху все сколько-нибудь значительные фигуры при дворе стали хотя бы внешне демонстрировать чрезмерную любвеобильность и нежелание вникать в дела государства. Кое-кто, конечно же, лицемерил и подобно Аллаяр-хану ждал своего часа, но он, пользуясь своим положением первого министра, надеялся упредить соперников.
Пока ничто в стране не мешало осуществлению его далеко идущих планов. Опасность исходила извне, от набирающей мощь Российской империи, и был человек, который эту опасность олицетворял. Совсем недавно, и года еще не прошло, тот худощавый, в очках, кяфир{48} вынудил Аббаса-Мирзу подписать в Туркманчае унизительный договор, по которому России отдавались Эриванское и Нахичеванское ханства, да еще уплачивалась контрибуция в десять куруров{49}. Безвольный Аббас-Мирза простил это унижение и на следующий день сделал вид, что забыл о нем, потому что ничего более сделать не мог, но Аллаяр-хан не простил и не забыл. И самого договора, и — прежде всего — презрения, которое исходило от кяфира. Аллаяр-хан не знал, когда снова увидит этого человека и увидит ли вообще, но хотел верить, что это произойдет. Он должен был посчитаться с ним.
Самое странное, что человек в очках все понял, хотя между ним и Аллаяр-ханом на этот счет не было сказано ни слова. Он доставил в Петербург Туркманчайский договор, получил награды — чин статского советника, орден Св. Анны, украшенный алмазами, и четыре тысячи рублей, — выслушал указания министра иностранных дел Нессельроде и в неслыханном доселе дипломатическом ранге полномочного министра-резидента отправился в обратный путь. В отличие от Аллаяр-хана он уже знал о предстоящей встрече.
До Царского Села его провожали друзья — Андрей Жандр и Александр Всеволожский. Ехали молча. Уже вторые сутки шел дождь, было пасмурно, и казалось, вот-вот посреди дня наступит ночь. В Царском Селе потребовали бутылку бургонского и бутылку шампанского. Распили без слов.
— Ну, прощайте, — сказал новоиспеченный министр-резидент, положив друзьям ладони на плечи, — вряд ли увидимся еще...
— Брось, Грибоедов! К чему эти дурные мысли?! — остановил его Жандр.
— Нет, братья!.. — Министр-резидент притянул друзей к себе, и все трое соприкоснулись головами. — Нас там всех перережут. Аллаяр-хан личный мой враг, он не подарит мнеТуркманчайского трактата!
Они творили друг другу еще какие-то слова, но это было последнее, что запомнилось. Полномочный министр-резидент сел в коляску и махнул рукой. Лица Жандра и Всеволожского медленно проплыли мимо него, коляска завернула за угол — и все!
В этот момент предчувствие оформилось в знание — ему больше не бывать в Петербурге.
Гарем Аллаяр хана уступал, конечно, гарему Фетх-Али-шаха и гаремам шах-заде{50} Аббаса-Мирзы и шах-заде Гуссейна-Али-Мирзы, но тоже был велик. Первый министр однажды попытался вспомнить жен по именам, но сбился на третьем десятке и даже не смог вызвать в памяти лица всех. Это вовсе не свидетельствовало о забывчивости Аллаяр-хана — просто политика заставляла его пренебрегать другими женами ради Таджиханум, шахской дочери; некоторых из жен он не видел рядом с собой годами.
Сегодня, как обычно, он велел евнуху приготовить Таджи, но тот смиренно сообщил, что она нечиста. Аллаяр-хан гневно нахмурился и после длинной, опасно длинной для евнуха паузы пожелал видеть Зульфию-ханум, жену славянку, в недавнем прошлом носившую простое русскоеимя Мария. Перепуганный евнух убежал выполнять приказ, а Аллаяр-хан подождал, пока он исчезнет, и расхохотался. О том, что дочь шаха нечиста, он знал и без евнуха, ибо еще до того, как отдать приказ, произвел необходимые подсчеты. Таджи была не хуже прочих жен, но Аллаяр хану не давала покоя мысль, что, превратись Таджи вдруг в отвратительную старуху, ему все равно придется принимать ее ласки. Аллаяр-хан был слишком горд и самолюбив, что бы как должному следовать принуждению в сладком деле любви.