Владислав Петров – Азбучные истины (страница 8)
К концу второй недели экспедиции, когда уже думали повернуть назад, конники Енебекова приволокли мужичонку. Тот хоронился на дереве, но был замечен и сбит на землю мушкетным выстрелом. Ковырнули ему рану шомполом, и мужичонка, захлебываясь криком, показал, что послан следить за войском старцем из Белого Скита, раскольничьего поселения в пятнадцати верстах выше по реке.
К полудню отряд Трауернихта вышел к Белому Скиту. В селе забили в колокол. Василий Небитый услышал тревожный звон на рыбалке. Жены и сына Гриньки дома не нашел и, тяжело отдуваясь, побежал к молельному дому — избе с восьмиконечным старообрядческим крестом. Уже шла служба по милому сердцу Савватия беспоповскому чину. Савватий в скуфье, черной рясе стоял торжественный перед высоким аналоем, переворачивал засаленные страницы рукописного требника, читал тонким голосом; иногда отрывался от требника, и кричал, пуская петуха:
— Настал наш час! Укрепим души верою! Умрем, смертью смерть поправ, не дадимся антихристу в руки! Плоть умертвим, но душу спасем! Разверзнется небо, спустятся ангелы, заберут праведников, а слуг антихристовых поразят молниями...
Среди покрытых одинаковыми платками голов Василий различил жену и, толкаясь, бросился к ней. Так и не уверовал он в очищение огнем. Однако не сомневался: старца ничего не остановит — всех до единого принесет в жертву.
Савватий вскинулся, услышав посторонний шум, грозно сверкнул очами. Избегая его взгляда, Василий наклонился к жене; рядом елозил по полу двухлетний Гринька.
— Пойдем, пойдем отсюда, — потянул ее за руку.
— Никонианец, слуга антихристов! — закричал Савватий, указывая на него посохом.
Кто-то вцепился Василию в пояс, он не глядя отпихнулся; Авдотья, как куль, повисла на руке. Тогда он схватил сына, вынес наружу, посадил под дерево и вернулся за женой. Поднял ее на руки, да назад не пробился. Дверь загородили бочкой со смолой (все предусмотрел мудрый старец!), и кто-то бросил в бочку горящую лучину. Полыхнуло, перекинулось на дверь. Заголосили бабы, заплакали дети. Старец поднял над головой старую, пережившую не один век икону, затянул: «Со святыми упокой...» Одумавшиеся мужики бросились на стены, к узким окошкам, принялись колотить по ним кулаками — но что пользы, сами строили, крепко. Наконец выбили раму, но только придали тяги. Дым смерчем закрутился вокруг аналоя, собрался в жуткое облако под потолком, опустился на головы жаждущих спасения. Огонь пополз по стене, прорвало прогоревшую бочку, и горящая смола потекла под ноги людям. Вопль ужаса вырвался наружу; какой-то мужик высунулся по плечи в окошко и застрял так — дикая всклокоченная борода раздиралась звериным воем, пока горели оставшиеся внутри ноги...
Пораженный, наблюдал стрелецкий подполковник Карл фон Трауернихт жуткую картину. Рядом гарцевал на коне Петр Енебеков — недавний нехристь, не догадался сложить пальцы в православную щепоть. Зато исконно православные стрельцы крестились рьяно — тремя перстами, конечно, хотя кое-кому складывать три пальца вместо двух было не в привычку. Находились и такие, кто всматривался в небо над горящей молельной раскольников, — не разверзнется ли дыра, не появятся ли ангелы с благоуханными крылами, чтобы забрать праведников к себе. Дыра не разверзлась, и вместо райских ароматов воздух заполнил запах жареной человеческой плоти...
И все было кончено. В провале окна оскалился череп с лоскутьями обгоревшего мяса. Молча пошли стрельцы по деревне — всего и нашли живых, что потерянных в суматохе ребятишек да стариков, у которых недостало сил дойти до молельного дома. Обугленные трупы схоронили в общей могиле, живых взяли с собой. Мрачен возвращался Трауернихт в Воронеж: что-то нарушилось в мире, который вращался вокруг него. В его походном ранце лежали невесть как попавшие в эти места песочные часы с надписью на подставке МЕМЕМТО МОRI. Прежде Трауернихт видел много смертей, но никогда о смерти всерьез не задумывался. С этого дня он помнил о смерти постоянно? и, может быть, потому [1695] смерть нашла его на желтых, из песчаника сложенных крепостных стенах Азова. Когда стрельцы заробели яростных турок и побежали, он один бросился в гущу врагов и был заколот, изрублен, растерзан. И ничего не дрогнуло в мире: утопающее солнце продолжало равнодушно золотить тонкие минареты.
После несчастливого для русских штурма чистить стены от кровавого месива послали рабов. Главным над ними поставили Алексея Смурного, чье положение за десять лет неволи сделалось промежуточным — и не турок, и не русский уже. Четыре года, пока был у крымчаков, приходилось тую: таскал колодки и питался объедками. Полегчало, когда купил его богатый турок Кемаль и привез в Азов. Ко времени, когда царь Петр обложил крепость, Алексей стал мазуном — рабом-приказчиком: принимал с фелюг товары, развозил по лавкам, деньгами распоряжался. Единоверцам жадный хозяин не доверял, а ему поручал большие суммы: правда, напоминал почем зря, что держит рабскую жизнь в кулаке — сожмет пальцы и красный сок польется. Увешал принять ислам — тогда, дескать, отпущу на все четыре стороны: и вкрадчиво прибавлял:
— Но сам уходить не захочешь. Зачем уходить: дом будет, жена будет, шербет будет... — И шутил: — Ах, жаль, что дочерей замуж отдал, о тебе не подумал!..
И Алексей был готов поддаться на уговоры: турки давно не казались ему нелюдями, а турецкий Аллах, которого запрещено изображать правоверным, совмещался в голове с полузабытым иконным ликом Христа. Бог един, это люди разные...
Мертвецов сбрасывали в ров, на корм воронью. Казаки не вынесли глумления над телами товарищей, пластуны подобрались под стены, хором пальнули из ружей. И пуля ударила Алексею в правый висок.
Через два месяца, после второго, тоже провального, штурма, царь Петр, осатанелый от неудач, снял осаду и увел поредевшее войско, чтобы спустя год [1696] вернуться, устрашив турок как по волшебству возникшим флотом — за одну морозную зиму выстроили два линейных корабля, двадцать три галеры, четыре брандера, а каторг, лодок, казачьих стругов не счесть. Пришедшие на помощь крепости турецкие корабли отогнали, два из них потопили. Морскую викторию отметили грандиозной попойкой на галере «Принципиум», построенной руками царя и расписанной художником Иваном Хлябиным зеленым и желтым — веселыми цветами.
Крепко запертую с моря и суши крепость взяли измором. Ослабили хватку, лишь когда турки выбросили белый флаг, и сквозь пальцы смотрели, размягченные победой, как спешат за горизонт бегущие из Азова турецкие посудины. На одной из фелюг плыл Кемаль, потерявший все состояние, похоронивший в последнюю неделю осады свою Зухру — он так и не взял молодую жену и теперь остался один, совсем один... Но горевать ему оставалось считанные часы. Сердце Кемаля разорвалось посреди моря, и тело его с привязанным к ногам грузом опустили в воду до захода солнца.
По стечению обстоятельств именно в эти закатные минуты вдове доставили веши Карла фон Трауернихта. Епанчу, кафтаны и штаны проветрили, спрятали в сундуки, книги и бумаги без разбору отправили в кладовку, где их съели мыши, песочные часы с латинской тарабарщиной поставили на комод, а сбоку комода повесили парсуну, на которой стрелецкий подполковник был как живой. Вдова Дарья Ивановна, одетая в шушун и душегрею, днями сиживала под этой парсуной, лузгала семечки и смотрела в окошко. [июль 1696; июль 7204; тамуз 5456; зу-л-хиджа 1107]
Глава ЯТЬ (IV),
Беспорядочные попытки восстановить справедливость пользы не принесли — наглые приказные брали подношения и палец о палец не ударяли, чтобы подвинуть дело к благоприятному исходу. При том подвергалась сомнению не только причастность Дарьи Ивановны к Трауернихтам, но и претензии на родовитость самих Трауернихтов. Из-за этого Андрей Трухников, поначалу нареченный пышным двойным именем Андреас Иммануил, крещенный по лютеранскому обряду в немецкой церкви, а потом уж обращенный в православие, был означен при зачислении в навигацкую школу мещанским сыном.