Мать. Папа приехал утром, кажется. 8 октября сорок первого... да, наверное, это было 8 октября. Немцы подошли совсем близко к Мариуполю, но дома все шло, как обычно, и мама с бабушкой возились по хозяйству, занимались какой-то чепухой, когда папа приехал. Он ворвался просто-таки, страшно закричал на маму, что она не готова и вещи не собраны. Она растерялась, бросила в чемодан его костюм и туфли, альбом с фотографиями, еще что-то, песочные часы, как ценность какую-то, ничего не взяла из еды, о своих и наших вещах забыла. Папа схватил нас со Светой в охапку, сели в машину в чем были и с этим полупустым чемоданом приехали на вокзал. Он затолкал нас в вагон, и сразу поехали. Еще минута, и все — опоздали бы. Следующий эшелон расстреляли немецкие танки. Бабушка Катя не знала, какой поезд погиб, думала: наш. На второй день она пешком дошла до разбитого поезда и ходила среди трупов, искала нас. Там полгорода своих искали: тем эшелоном вывозили семьи рабочих с «Азовстали», много детей погибло...
Отец. А нас эвакуировали из Борисоглебска дважды. Сначала довезли до Караганды и вернули назад, потому как немцев вроде бы остановили. Но не успели мы вернуться, как они опять прорвались. Второй раз уезжали под бомбежкой: через Борисоглебск шла линия на Сталинград, немцы ее утюжили вовсю... Привезли нас в Троицк, это Челябинская область. Отец через три дня уехал на фронт. Повезло: воинская часть, на месте которой расположилось училище, разводила для себя огороды, нам достались поля, засаженные картошкой. Так что не голодали...
Мать. Мы тоже сначала жили как будто бы ничего. В конце октября нас привезли в Тбилиси, поселили в какой-то школе, кажется, прямо на проспекте Руставели. Если я правильно помню, то, значит, это первая школа... (Спустя тридцать шесть лет я, студент-филолог Тбилисского университета, проходил в этой школе учительскую практику. — В.П.) Спали на полу вповалку, в спортзале... Да, еще о том поезде, которым уехали из Мариуполя. На второй день войны папе пришла повестка, он ушел, и его несколько дней не было, а потом вернулся уже в форме. Воинское звание он получил еще до войны после военных сборов (техник-интендант 1-го ранга. — В.П.). Его назначили начальником вещевою снабжения эвакогоспиталя, с госпитальным поездом мы и уехали. Так что, я думаю, нервничал папа и кричал на маму еще и из-за того, что, если бы мы опоздали, его посчитали бы дезертиром.
Отец. Кстати, о дезертирах и штрафниках. В сорок втором полк отца пересел на штурмовики Ил-2. Первый вариант Ил-2 был одноместный, без стрелка за спиной летчика. Сбивали их нещадно, зайдет немецкий истребитель в хвост — и каюк. Это уже потом в кабину посадили второго человека, который следил за тем, что делается сзади... Летчики шли на Ил-2 без охоты, и кому-то пришло в голову набирать их из штрафников. В начале войны, когда мы потеряли почти всю авиацию в приграничных округах, из летчиков сделали козлов отпущения, в штрафбаты их отправляли списками. И вот перед Сталинградом отца включили в комиссию, которая поехала по штрафбатам искать подходящие кадры, и первым человеком, чью кандидатуру они рассматривали, оказался его товарищ по Испании. А мы в те дни картошечку в Троицке копали...
Мать. И мы копали, только зимой, в декабре сорок второго, — выдалбливали из промерзшей земли. Голодали ведь, я пальцы на ноге тогда отморозила, отрезать хотели. Из Тбилиси папа перевез нас в Ахалцихе, и какое-то время мы жили при его госпитале. Там, в Ахалцихе, случай смешной произошел, ну, сейчас он кажется смешным, а тогда, может, и страшно было... К маме стал приставать сосед-милиционер, грузин или армянин, толстый такой, с двойным подбородком. Мама пожаловалась папе, тот выхватил пистолет и погнал этого милиционера по улице. Милиционер все пытался бухнуться на колени, прошения попросить, но он его поднимал и гнал дальше, непонятно куда и зачем, пока не остыл. Пся крев! Чуть не пристрелил, а вечером милиционер прислал жену извиняться за себя. Она чурчхелы принесла, сушеную хурму... (Занятный круг совершила семейная история: в конце семидесятых я провел в Ахалцихе два незабываемых месяца военных сборов и даже оставил автограф на стене КПЗ местной гауптвахты. — В.П.) Потом пошли слухи о скором нападении турок, а там до границы с ними несколько километров, и папа отправил нас на восток. Сначала приехали в Баку, а оттуда через Каспийское море нас повезли в Красноводск. Посреди моря начался шторм. Волны через палубу перехлестывали, люди паниковали, мы спрятались в каком-то углу, на нас валились чемоданы, барахло всякое... Потом говорили, что кого-то смыло и что нам повезло: пароход наш чудом не утонул... (В семейном альбоме хранятся фотографии, раскисшие от каспийской воды. — В.П.) В Красноводске нас не ждали, и дней десять мы жили прямо на берегу. (Именно здесь высадился с князем Бековичем-Черкасским сержант Андрей Трухников! — В.П.) Хорошо хоть было тепло. Мама веши сушила на песке... Другие женщины кричали, что-то требовали, а она неприспособленная всегда была, и сама сделать ничего не могла, и других попросить не умела... Уж не помню, как вышло, что над нами кто-то сжалился, посадили нас опять в поезд и повезли. Так оказались в Башкирии, на станции Шакша, это недалеко от Уфы. Еды не хватало, на троих давали шесть килограммов муки в месяц, и как-то Светка проделала в кульке дырку, и вся мука высыпалась на пол, а я подмела... Вот и пришлось ковырять мерзлое поле. И главное, папа не знал, где мы, и никак помочь не мог. Потом уж они с мамой разыскали друг друга, мы стали получать деньги по аттестату. Мама даже купила козу. Коза эта сразу поняла, что она за человек, и отчаянно ее презирала: и боднуть пыталась, и убегала. Бывало, идет мама по улице, колотит козу кулаками, сама плачет навзрыд, а коза мекает, как смеется...
Отец. А моя мама пристроилась в офицерскую столовую. И вот, помню, она ушла на работу, а тут вдруг разлилась река и за день отрезала столовую от того места, где мы жили, так мы с ней три дня перекликивались... Бабка, у которой снимали квартиру, попросила нас: «Привяжите, ребята, туалет к воротам, а то водой унесет». У этой бабки сын танкистом был, под Москвой сгорел... Привязали, а утром проснулись: наш дом на острове, а туалет вместе с воротами утащило... Это было весной сорок третьего, я уже был рабочий человек. С четырнадцати лет всем велели трудиться, и меня для обретения профессии определили в железнодорожные мастерские. Железная дорога проходила в пяти километрах от Троицка, и мы каждый день в любую погоду пешком туда и обратно. В мороз, а до тридцати пят градусов доходило, грелись у паровозных котлов... Как-то мы, пацаны, умудрились спихнуть с рельсов паровоз и еле спаслись от обвинений во вредительстве. Всю ночь с работягами, которых определили нам в наставники, ставили его обратно, и после этого быть железнодорожником мне вконец разонравилось. Очень радовался, когда отцовское училище решили вернуть в Борисоглебск, — это уже когда немцев турнули на запад. Обратно ехали чуть не два месяца. По каким-то причинам теплушки с офицерскими семьями отделили от училищного эшелона, он ушел, а нас все время загоняли в тупики. Еда кончилась, неизвестность полная. Матерям нашим это надоело, озверели до того, что избили начальника какой-то станции в Поволжье...
Мать. А наш папа, чтобы вернуть нас в Мариуполь, поставил несколько бутылок трофейного коньяка своему сослуживцу, у которого в мариупольском НКВД служил родственник. Тогда мало кому разрешали сразу вернуться из эвакуации в освобожденные города. И вот в Шакшу пришел запрос, маму вызвали в НКВД без объяснений, она пошла как на казнь, с нами прощалась... Благодаря этому запросу мы и уехали из Шакши. Это было уже в сорок четвертом. А папа оказался в Мариуполе вскоре после его освобождения, на месте нашего дома нашел пепелище, и кто-то сказал ему, что хозяева погибли. Он пошел по городу, свернул на Карла Либкнехта и видит: идет дедушка Ваня. Живой!.. Дедушке в оккупацию досталось. Кто-то донес, что у него мать еврейка, а он и сам об этом забыл. Пришлось ему прятаться по знакомым, потом перебрался в деревню. Там, слава Богу, никому до него дела не было... На войне с японцами выжил, потом чуть махновцы не расстреляли, от немцев и в первую и во вторую оккупацию бегал, в тридцать седьмом сидел, а вот ведь какой веселый, несмотря ни на что, был старик...
Отец. Выпить любил. В пятидесятых мы каждое лето ездили к ним в гости, на море, и всегда одно и то же... Выходил в пижаме, якобы прогуляться возле дома, и стремглав несся в магазин. Потом засунет бутылку в штанину и идет, как в ни в чем не бывало, держит ее через карман — прячет, чтобы бабушка не ругалась. А бабушка к пяти утра ходила на рынок за бычками, жарила их на завтрак, мы вставали и сразу завтракать, а тут дед с бутылкой...
Мать. Но меру знал. И работать умел. Ведь все погибло, с нуля пришлось начинать.
Отец. И мы, когда вернулись в Борисоглебск, тоже начали с нуля: от квартиры голые стены оступись, спали на полу... Отец, когда прилетал на побывку, добился, чтобы нам поставили солдатские койки. Благодаря этой его побывке через девять месяцев у нас родился Вовка. А когда он улетал, то забрал с собой на фронт Альберта. Тот связался с блатными, и чтобы это дело пресечь... На фронте отец пристроил его к автомобилям при авиачасти, и получилось, что Альберт в пятнадцать лет стал полноправным солдатом. Так и прошоферил брат до конца войны... А меня зачислили воспитанником в музыкальный взвод при училище, научили играть на кларнете. Нот не знал, играл со слуха, но играли-то все больше на похоронах — эвакогоспиталей, вроде того, в котором Владислав Тимофеевич начал войну, в Борисоглебске, по моему, хватало...
