Владислав Петров – Азбучные истины (страница 68)
Вечером расстроенный Володя явился к Васильевым. Когда после чая вышли с будущим тестем покурить, сказал:
— Мне, Иван Алексеевич, нельзя жениться. Наговорил, дурак, лишнего. Вычистили...
— Так не кастрировали же, — съязвил Иван Алексеевич. — А что наговорил, так и вправду дурак!..
— Я подам апелляцию. Иначе все дороги закроют, а я в институт хочу... Но если докопаются до дедов, тогда на Крайний Север подамся. Разве этого вы желаете Валентине?
— А мы ее саму спросим. Валичка! — закричал в комнату Иван Алексеевич.
— Да зачем же, не надо!.. — запротестовал Володя.
Но было уже поздно.
— У нас спор возник, Валя, — сказал Иван Алексеевич. — Если, к примеру, Володю посадят в тюрьму или в ссылку отправят, поедешь ты за ним как жена декабриста?
— Поеду. — не задумываясь, сказала Валичка.
— Вот видишь: поедет, — усмехнулся Иван Алексеевич. — Значит, ты, Володя, дважды дурак: и потому, что лишнего наговорил, и потому, что от декабристки отказываешься...
В августе приняли решение по апелляции: «Осадковского В.Т. восстановить в рядах ВКП (б) с сохранением партийного стажа». И может быть, последней гирькой на зыбких весах стала характеристика, полученная из Ильинцов, нарисовавшая образ юноши, во всех отношениях преданного делу Ленина—Сталина. Сочинивший ее
[1934] Через год после свадьбы Валичка родила дочь Татьяну. И в этом же августе семья Василия Петрова пополнилась близнецами Игорем и Борей.
Елена с новорожденными была в больнице. Получивший неделю отпуска Василии возился дома с тремя старшими - погодками Валей, Алькой и Томой, когда в дверь постучали.
— Входите, открыто! — крикнул Василий.
На пороге возник косматый мужик дикого вида — настолько страшный, что Василий нащупал висящую на стуле кобуру.
— Вася, не узнаешь меня? — сказал мужик неожиданно звонким голосом. — Я Гринька, Гриб. Раскулачили нас, выслали, теперь лишенцы.
— Гриня... — выдохнул Василий. — Как же так? А дед?
— Деда нет, помер, слава Богу, перед разорением, а батьку моего ОГПУ утащило... Но ты не бойся, про тебя не спрашивали...
— Не боюсь я ничего! — оборвал его Василий, резкостью защищаясь от услышанного. — Все это глупость, перегибы. Если неправильно раскулачили, разберутся и всех назад вернут.
— Батьку не вернуть, — усмехнулся Гриб. — его в тюрьме замучили.
— Я Сталину напишу, — сказал Василий и... замолчал.
Тихо-тихо стало в комнате. В углу захныкала Тома. Валя, прятавшийся за спиной отца, подбежал к кроватке, просунул руку между деревянными ячейками, погладил сестру по голове:
— Не плачь, это хороший дядя, не разбойник.
Василий спохватился:
— Что же это я, Гриня!.. Сейчас воду согрею, помыться организую, накормлю, потом расскажешь подробно.
— Нет, Вася, долго мне у тебя быть нельзя, беду навлеку. И не заглянул бы, но оголодал. Тяжко без карточек. — Гриб потер одну о другую грязные, в трещинах, широкие, как лопаты, ладони. — Ты мне лучше с собой еды дай, какой не жалко, и денег хотя бы немного. Я в Сибирь пробираюсь: там леса, говорят, такие — на твоем самолете не облетишь. Построю домишко в самой их середке, куда никто не доберется, буду жить, на зверя охотиться...
Василий помотал головой. В его прямой, как стрела, жизни появление Грини было похоже на дурной сон. Пять минут назад он думал о Кольке Каманине, своем училищном инструкторе, ныне прославленном спасением челюскинцев, мысленно сочинял ему письмо с просьбой помочь перевестись в дальнюю авиацию и даже представлял, как будет недовольна Елена, привыкшая к Борисоглебску...
— Я решил: остаешься здесь. В училище подсобное хозяйство, я тебя туда на работу устрою. С документами что-нибудь придумаем... — сказал он, сам не веря в то, что говорит. — Добьемся правды! — Василий положил брату руку на плечо, поморщился от вони нечистого тела. — Тебе, Гриб, вправду помыться надо.
— Мне не отмыться уже. Я милиционера убил.
— Как?!., — спросил Василий помертвевшим голосом.
— Сначала дядю Николая с семейством увезли, говорили, в Архангельск. Потом батьку забрали. Нам с братом Семкой велели в один дом переселиться, обещали не трогать. — Гриб зашмыгал носом, на глазах превращаясь из страшилы в забитого мужичонку. — Ан не выполнили обещания. Пришли под утро, не наши, не станичные. С собой взять разрешили еды на три дня. Погрузились на подводы, сидим, ждем, как бараны бессловесные. Час сидим, два сидим, никто нас не охраняет, детишки устали, плачут. И вдруг видим, милиционеры из дома добро волокут, будто нас нет, будто мы померли уже. А последний, рыжий такой, часы тащит, которые золотыми у нас называли. Положил в милицейскую бричку, а сам в нужник. Я за ним, там и удавил его, а потом огородами, и второй год как бегаю. Не сдашь меня?
Василий молча обошел стол, достал из ящика деньги, собрал в вещмешок принесенный вчера доппаек, добавил из запасов кирпич хлеба, банки с тушенкой. Сказал, словно оправдываясь, — и в самом деле оправдываясь:
— У меня дети... уже пятеро.
Гриб запустил руку в мешок, отломил хлебную корку, набил рот. И так, с набитым ртом:
— А моих детишек порешили, наверное. И-эх...
Дальше... Много разного было дальше.
Василий Петров родил еще двоих сыновей, стал капитаном, получил шпалу в петлицу. Каманин ему не ответил, и больше он в дальнюю авиацию не просился. В тридцать седьмом побывал в Испании. В первом же вылете у его И-153 отказал мотор; на вынужденную садился среди валунов, переломался весь. Год провалялся в госпиталях, а вернувшись в училище, узнал, что многие, с кем прежде служил, арестованы. Позже особист Синцов сообщил по секрету, что и на него имелся
В тридцать восьмом построили дом для училищного комсостава. Петровы въехали в просторную квартиру на первом этаже. Старшие мальчики озорничали, проникали домой через веранду. Любимое место игр — ровная, как стол, площадка на месте снесенного новой властью Преображенского собора.
В тридцать девятом умер пятилетний Игорек. В этом же году Василий стал начальником штаба училища и получил вторую шпалу. Много летал. И по-прежнему вписывал стихи в заветную тетрадку. Кое-что становилось общим достоянием. Курсанты пели в строю на мотив «Марша Буденного»:
Дома он был подкаблучник. Елена после рождения семерых детей в пример многим расцвела: высокая, статная, красивая тяжеловесной красотой, которая нередка в казачьих станицах. За детьми помогала смотреть бабка Мелания, привезенная из Наурской. Ее лицо превратилось в один большой крючок с загогулиной - носом; вечерами бабка сидела на веранде, штопала носки и монотонно напевала по-турецки. Тот же Синцов намекнул Василию, что хорошо бы это прекратить, и с тех пор Петровы держали окна закрытыми.
Владислав Осадковский делал советскую карьеру. Сохранилась трудовая книжка: ответственный исполнитель по найму рабочей силы завода «Азовсталь»; председатель цехкома союза строителей на той же «Азовстали»; торговый инспектор заводского ОРСа; инспектор школ взрослых и политпросвета гороно; товаровед в горпромторге. В сороковом поступил в Заочный институт советской торговли. В мае родилась вторая дочь Светлана.
О жизни до Мариуполя вспоминать не любил. В Ильницы заехал однажды — чтобы утопить в реке спрятанный в доме пистолет. Помогал сестре Галине, мужа которой, сотрудника советского консульства в Польше, отозвали в Москву, объявили шпионом и без проволочек расстреляли. Радовался успехам брата Болека, который заканчивал в Киеве университет. Боялся ночных звонков.
Но забрали не его, а тестя Ивана Алексеевича, которому коллективный ученический донос вменил в вину восхваление царского режима. Проходили «Войну и мир», и Иван Алексеевич с чрезмерным воодушевлением говорил о двенадцатом годе.
Выпушенный спустя четыре месяца (когда Ежова сменили на Берию), тесть шепотом рассказывал, как не давали спать, заставляли держать над головой поднятый за ножки стул, а стоило опустить руки, били резиновой палкой по пальцам и все требовали подписать какую-то бумажку.
После освобождения Ивану Алексеевичу литературу не доверили, но взяли учителем труда — благо, умел работать руками. Как-то он вынул из песочных часов треснувшее во времена оные стекло, бережно собрал в дореволюционную коробочку из-под монпансье бурые с золотистыми вкраплениями крупинки. Знакомый стеклодув сделал новую колбу, аккуратно запаял в нес древний песочек. Колбу вставили в футляр со следом посоха старца Савватия, и часы иезуита Меркурио начали новую жизнь.
В июне сорок первого Владислав Тимофеевич получил письмо от брата — Болек сообщал, что командирован на Западную Украину. В том же июне Петровы похоронили бабку Меланию. [20 июня 1941; 25 сивана 5701; 26 джумада I 1360]
Глава Э (XXXV),