Владислав Петров – Азбучные истины (страница 63)
Тихо и незаметно Тимофей прослужил при штабной канцелярии полтора года, но в первых числах апреля семнадцатого потряс своих командиров тем, что отказался есть и вставать с постели. 9 апреля его доставили в тыловой госпиталь с подозрением на умственное расстройство.
В эти же дни Иван Алексеевич Васильев получил место директора Мариупольской гимназии, вакантное по разным причинам с середины зимы. [апрель 1917; ияр 5677; раджаб 1335]
Глава ЕР (XXXI),
[2 (15) марта 1917; 21 адара 5677; 22 джумада I 1335] Василий Петров, человек пятнадцати лет от роду с тонким, малость подпорченным юношескими угрями лицом, катил по летному полю Бакинской авиашколы бочку из-под бензина, когда кто-то прокричал об отречении царя. Новость он пропустил мимо ушей — все внимание поглощал новенький разведчик «Фарман-30-бис», севший накануне в Баку по пути на турецкий фронт. Сей самолет, не сильно отличный на взгляд непосвященных от учебного «Мориса Фармана», произвел среди бакинских знатоков авиации настоящий фурор. Поручика барона Икскуля и прапорщика Кривошеина, пригнавших его из Москвы прямо с завода «Дуке», встретили как героев. Нынче они собирались лететь дальше, но из-за поломки мотора вылет отложили. Недовольный Икскуль, выделявшийся издали рыжими крагами, бродил вокруг самолета, наблюдая за работой механиков, и озабоченно хмурился. Другой авиатор возился в недрах остроносой гондолы, снаружи виднелся затылок в кожаном шлеме.
Засмотревшись на самолет, Василий забыл про бочку, она покатилась по инерции и уперлась в столб освещения.
— Закрой рот, кишки простудишь! — сказал авиатор в рыжих крагах.
— А мотор у вас «Сальмсон»? Сто пятьдесят пять лошадиных сил? — спросил Василий.
Авиатор заинтересованно взглянул на нею.
— Сто шестьдесят.
— А наблюдатель стреляет стоя?
— Стоя, стоя... Да ты знаток! — Авиатор хмыкнул и крикнул своему товарищу: — Эй, Кривошеин, смена нам выросла.
— Смена — это хорошо... — пробормотал Кривошеин, выглянув из гондолы. — А вы, барон, как починимся, возьмите смену в пробный полет. Может, она и обделается, эта ваша смена!..
— Отчего ж не взять? — Барон пожал плечами и улыбнулся покрасневшему от обиды Василию. — Полетишь со мной?
— Когда? — почти шепотом спросил Василий.
— Когда? — переспросил Икскуль у механиков. — До вечера управитесь? Надо закончить так, чтобы светлого времени осталось не меньше двух часов.
И ровно за два часа до захода солнца они взлетели. До последнего мгновения Василий не верил своему счастью. Теперь он стоял, вцепившись в пулеметную турель, а земля с цветущими миндальными деревьями бежала под ним. Потом берег ушел вбок, и внизу, подобно вееру, развернулось море с рыбацкими лодками, похожими на рассыпанные по темно-синей скатерти зернышки кунжута.
(А как оказался Васятка на летном поле?
Сначала приткнулся к керосинщику Нариману: работал за обед и ночлег. Так пережил осень и зиму. Потом был взят в «Товарищество братьев Нобель» развозить на старой кобыле керосин по лавкам. Однажды его отправили с бочкой в авиашколу, и при нем сели два самолета. После узнал, что называются они «Ньюпор-IV», или запросто «Ньюпор» с ложкой» — из-за устройства на переднем колесе, которое предохраняет самолет от капотажа; и что такое капотаж, он тоже потом узнал. И пока самолеты рулили на стоянку, судьба Васятки решилась... «Дяденька, а уборщики вам не нужны?» — спросил он шедшего по полю толстого усатого господина, в котором определил главного. И угадал: усатый господин был промышленник Манташев, владелец двух «Ньюпор-Астра»; он держал самолеты, как держат призовых лошадей, и помогал школе деньгами. «Любишь самолеты?» — спросил промышленник Васятку. «Люблю!» — искренне ответил тот, хотя видел самолет близко впервые в жизни. «Возьмите на работу мальчика». — велел Манташев людям позади себя.)
Тимофей сутками лежал, отвернувшись к стене. Лицо заострилось, глаза выцвели, из голубых сделались серыми. Он угасал, превращался в сухонького старичка, и мало кто верил, что ему нет тридцати восьми. В середине мая в госпиталь вызвали телеграммой Юлию Андреевну; она приехала с Владеком.
Тимофей оглянулся на звук открывшейся двери, медленно спустил ноги на пол. Юлия Андреевна тихо заплакала на пороге. Владек недоуменно смотрел на небритого человека в нижнем белье.
— Это я, это я... — прошептал Тимофей. — Владек, ты меня не узнаешь? Что, изменился так?
— Подойди, это твой отец. — сказала Юлия Андреевна. — Он сейчас болен, но мы заберем его домой, и он поправится.
— Это я... я... — еще тише произнес Тимофей. — Простите меня.
Палата завертелась, он повалился на подушку. Юлии Андреевне показалось, что муж умирает; она закричала. Доктор крикнул медсестру; та прибежала со шприцем. В суете все забыли о Владеке, а он, забившись в угол между столом и кроватью отца, плакал — беззвучно, без слез...
С этой бестолковой встречи Тимофей Осадковский, как ни странно, пошел на поправку. В августе он был комиссован, вернулся домой и получил потешившее его поначалу предложение занять место управляющего сахароваренным заводом, на котором со дня смерти Журавного сменилось несколько человек. Однако нужно было на что-то жить, и по здравому размышлению Тимофей Григорьевич согласился. В этом качестве он пребывал почти год, перетерпев и краткую большевистскую власть, и фантасмагорическое правление Центральной Рады, и немецкую оккупацию, последовавшую вслед за маневрами Троцкого в Брест-Литовске.
глава ИЖИЦА (ХХXII),
[1918] Тимофей Осадковский сутками пропадал на заводе, даже придумал какое-то позже напрочь забытое усовершенствование сахароваренного процесса (что при гуманитарном образовании несколько удивительно). Потом без сожаления сменил род деятельности, сделавшись участковым агрономом Липовецкого земельного отдела (что не менее удивительно): жене с серьезным лицом объяснил, что новые власти по неграмотности прочитали в бумагах вместо «адвокат» — «агроном». По утрам он с важным видом влезал на козлы земотдельского шарабана с плетеным верхом и отправлялся в поля давать советы крестьянам.
В одно из таких утр Иван Васильев выбирался из Мариуполя.
Не сильно увлеченный идеей украинской независимости, он сложил с себя директорство, когда пришли руководства по новым учебным программам. И даже, обратившись в прощальном слове к преподавателям, поиграл с огнем, пообещав в присутствии прибывшего из Киева чина, что все вернется на круги своя и они еще соберутся вместе под портретом (здесь последовал недвусмысленный жест, указующий на стену в учительской, где темнел прямоугольник на месте портрета бывшею императорского величества). После этакого демарша не могло быть и речи, чтобы остаться преподавателем. Помыкавшись без дела. Иван Алексеевич стал подумывать об устройстве на писарскую должность в контору при морском порте. Но и этим планам не суждено было сбыться.
С некоторых пор в дом захаживал немецкий лейтенант Гюнтер Кюнхакль. Был он обходителен и неглуп, к тому же получил до войны образование; казалось, ему просто приятно поболтать на родном языке с русским, для которого имена Гете и Шиллера не пустой звук. Но Ивану Алексеевичу не нравилось, как он поглядывает на Катеньку. Развязка наступила в предпоследний день июля. На рассвете Иван Алексеевич отправился на привоз за бычками (прежде это делала кухарка), а когда вернулся, застал жену в слезах. С трудом дознавшись, что приходил Кюнхакль и требовал, чтобы она тотчас шла к нему на квартиру. Иван Алексеевич бросился к лейтенанту. Кюнхакль был, вероятно, с ночной гулянки. На нетвердых ногах он с улыбкой двинулся навстречу гостю и, надо полагать, удивился, когда Иван Алексеевич влепил ему затрещину.
Лейтенант полетел в угол комнаты, и только тут Иван Алексеевич сообразил, что он натворил. Но остановиться уже не мог: связал орущего благим матом немца, заткнул ему рот платком и помчался домой, надеясь, что Кюнхакля сразу не хватятся. Катенька с дочерьми была отправлена к сестре Вере, на следующий день шурин отвез их в местечко Чермалык, где Васильевы в прежние годы снимали дачу. Туда же отправился Иван Алексеевич. Но ему не повезло: на дороге встретились вооруженные люди, чем-то он им не понравился и до выяснения был посажен в погреб. Соседом его оказался большевик по фамилии Мандрыкин (Божьи пути неисповедимы: вспомним, вспомним агитатора в железнодорожной тужурке — и подполковника Желебова вспомним!). Суд вершил лично Нестор Иванович Махно (тогда это имя мало что кому говорило), который — ай, спасибо ему! — отпустил Ивана Алексеевича на свободу. А большевика Мандрыкина, присланного для подпольной работы из Москвы, будущий кавалер большевистского ордена Красного Знамени пустил в расход.