Владислав Петров – Азбучные истины (страница 62)

Очнулся он от колыхания людской массы. Между людьми в загоне пробегал шепоток, и наконец то Тимофея дошел его смысл: исчезла охрана. Обычная военная неразбериха: ушедшие на восток немцы передачи село австрийской части, целиком состоящей из словаков, а те, традиционно не желая воевать за интересы австро-венгерской короны, относились к службе спустя рукава и не сразу выставили посты. С опаской, ожидая подвоха, похожие на брошенное пастухом стадо, пленники выбрались из загона и растворились в темноте.

Увлеченный общим потоком. Тимофей тоже очутился на свободе и почти сразу остался один. Последствия контузии еще не прошли: он передвигал ноги, как заведенный автомат, и даже не свернул с дороги, когда на рассвете впереди показался разъезд венгерских гусар. Обсудив что-то по-своему, гусары жестами велели ему встать у дерева, а сами выстроились полукругом, передернули затворы и прицелились. Тимофей закрыл глаза. «Господи, да почему, почему же я не верю в Тебя?!» — подумал, ожидая смерти... Мадьяры медлили. Он разлепил веки. Они улыбались, выставив указательные пальцы. «Пуф-пуф, пуф-пуф!» — сказали хором и захохотали. Потом весело вскочили на коней и ускакали, а Тимофей в залитой кровью Фортунатова рубашке упад на сырую травяную поросль.

...Голова раскалывалась от боли, но рассудок, как ни странно, прояснился. Он уже ориентировался во времени и пространстве, шел, осознанно выбирая дорогу, и к вечеру набрел на покинутый хутор, где в кладовой обнаружил запасы круп и солений. Еда, первая за двое суток, его разморила. Тимофей забрался на сеновал, прилег у круглого окошка, чтобы видеть дорогу, и не заметил, как заснул.

Разбудил его голос.

— Вот и встретились, господин прапорщик, — сказал голос, и Тимофей, хотя был на грани сна и яви, сразу определил, кому он принадлежит. — Небось не думали не гадали, и я не думал, но выпала встреча. Гауптвахту снарядом разбило, грех было не сбежать. Я здесь уже второй день прячусь, решаю, как быть. К нашим нельзя — к стенке поставят, в плен — глупо. Может, вы, господин прапорщик, чего посоветуете? — В голосе проскользнула насмешка. — И запомните на всякий случай: не убивал я.

— Почему ж бежал от поста? — спросил Тимофей, взглядывая в бесцветные глаза фельдфебеля Уса.

— Увидел часового мертвым, испугался, что меня заподозрят... И заподозрили ведь, и не оправдаться никак. Или можно? Скажите, господин прапорщик, есть ли возможность повернуть дело?

— Адвокат хороший нужен. — сказал Тимофей и с юношеским воодушевлением продолжил, забыв, что носит военную форму и не волен распоряжаться своей судьбой: — Я сам возьмусь защищать!

- Забудете, до своих добравшись. Но и на том спасибо.

Дальше почти не разговаривали. Набили карманы пшеном и пошли на звук канонады: в середине дня наткнулись на сбившихся в ватагу солдат из разных частей под командованием казачьего сотника, который горел желанием ударить по немцам. И ударили, вырезав каких-то обозников и добившись ответного ожесточения. Немцы развернули на них охоту. К вечеру Тимофей с Усом опять остались одни, но теперь их травили, как зайцев. В полумгле они заскочили в камыши в пойме разлившейся речушки и затаились по горло в воде. До противоположного берега было метров тридцать. Немцы остановились на невысоком бережку, обозначив четкие силуэты в остроконечных касках, и негромко переговаривались.

— Переплывем, в темноте не увидят, — предложил Ус. Тимофей помедлил с ответом, потом признался:

— Я плавать не умею. Сам плыви.

— Ах, мать твою! — досадливо выругался Ус. — Подождем, вдруг уйдут.

Немцы и точно собрались уходить, но один приостановился, снял с пояса гранату на длинной деревянной ручке и швырнул в камыши. Взрыв раздался в стороне.

— Уходят. — шепнул Тимофей, кивая на удаляющиеся силуэты.

Ус забился в воде, захлебываясь. Не понимая, что происходит, и боясь, что плески привлекут немцев, Тимофей изо всех сил прижал фельдфебеля к себе. Лица их сблизились.

— Обманул я тебя, прапорщик. Я... я убил... баба нравилась. Ты пойми... — разлепил губы Ус.

И захрипел, откинув голову. Из его пробитой осколком шеи затухающими толчками бил кровяной родничок.

Дождавшись, пока немцы ушли, Тимофей выволок обмякшее тело на берег. Ус не дышал. Он оттащил труп к лесу, забросал ветками и пошел вниз по течению. На рассвете повезло найти лодку без весел. Кое-как он переправился на другой берег и на четвертые сутки, идя ночами и днем хоронясь в лесу, не сделав за всю свою войну ни одного выстрела, перешел линию фронта...

В конце июня пропал Васятка: отправился с мальчишками за орехами и как в воду канул. Искали его два дня и уж стали думать самое плохое, когда под часами, привезенными Агафоном Филипповичем с турецкой войны, нашли записку, накарябанную на хрусткой чайной обертке: «Меня не ищите, ухожу навсегда». Агафон Филиппович повертел бумажку узловатыми пальцами, цыкнул на жену, пустившую слезы, и, когда первое удивление прошло, подумал, что так оно, может, к лучшему. Внук жил в семье белой вороной, рядом с ним Агафону Филипповичу было не по себе — и это в собственном доме. Как взглянет иной раз, будто пикой кольнет. Такие глаза Агафон Филиппович видывал у юродивых на паперти. Все внуки как внуки, а этот...

— И-эх! Дурное кожиновское семя... — вздохнул Агафон Филиппович и запретил жене горевать по Васятке.

Числа десятого июля, одинаково жаркого по всему югу империи, Васятка добрался до Баку. Заночевал на берегу, слушал море.

В эти же дни Тимофей Осадковский выписался в Бердичеве из госпиталя и, получив отпуск по ранению, отбыл в Ильницы. Внешне он не изменился; разве что появилась привычка морщить лоб, когда контузия отзывалась головной болью. Но многое обновилось в душе, и он жил с неосознанным чувством, будто и вокруг все претерпело превращение. Он мог назвать день и час, когда началась эта перемена. Веселые гусары уехали, а он лежал, уткнувшись в траву и бормотал, казалось, бессвязно. Но на самом деле молился (хотя давно позабыл молитвы, которые зубрил на уроках Закона Божьего).

Его ощущения были так просты, что слова, всегда несущие излишние оттенки смысла, не могли их выразить. Но не поделиться с окружающими он не мог: рассказал обо всем соседу по палате. Тот пустил густой клуб дыма и молвил:

— Это у вас от сотрясения организма. Мне доктор объяснял про мозговые протоки... - И понес медицинскую чепуху.

...Последние версты от железной дороги Тимофей проделал на крестьянской телеге, на ильинецкую окраину въехали в сумерках. Владек играл во дворе со щенком; увидев отца, подбежал к нему так, словно расстались утром. Жена с округлившимся животом вышла на крыльцо, прежде, чем дала себя обнять, сказала:

— Вот видишь, на гусыню похожа...

Из-за ее спины выглядывал тесть.

За ужином, размякнув после наливки, Тимофей сделал попытку поделиться своим открытием (ни словом, впрочем, не обмолвившись о веселых гусарах). Сначала его слушали внимательно: потом отвлеклись. А ведь он еще не подошел к главному: как плакал над телом фельдфебеля Уса, жалел убийцу, — и не добрался до тайны, которую фельдфебель унес с собой.

— Что, что именно он хотел, чтобы я понял? — с нажимом сказал Тимофей. — Может быть, он знал, как задать главный вопрос? И в чем он скрыт, этот главный вопрос?..

И замолчал, смущенный собственной велеречивостью. Больше всего он сейчас опасался улыбок на лицах родных. Но тесть сладко похрапывал в кресле, жена шепталась с прислугой и не заметила, что он перестал говорить. Только пристроившийся на краешке стула Владек, силясь понять сказанное, морщил лоб (точь-в-точь как отец). Тимофей криво осклабился как когда-то при венчании в костеле капуцинов, потрепал Владека по кудрявой голове.

— Спать пойлу, — сказал. — Устал с дороги.

Два месяца отпуска прошли в беспрерывных хлопотах. Пришлось несколько раз ездить за пятнадцать верст в Липовец, устраивая Владека в коммерческое училище; решили, что во время занятий мальчик будет жить у дальних родственников Журавного. В первый день августа родился сын Болеслав. Специально привезенный из Липовца акушер не ручался за жизнь ребенка, но все обошлось. В конце месяца, едва Юлия Андреевна встала на ноги, скоропостижно умер Журавный. В день похорон разразилась сильнейшая гроза, потоки воды заливали гроб: на кладбище Владек поскользнулся и упал в разверстую могилу. Закричал пронзительно, как раненый звереныш в предсмертной страсти, — испугался, что засыплют сырыми комьями... Отец выхватил его наверх, прижал к себе, грязного, рыдающего, — и сам разрыдался. Присутствующие взглядами давали понять друг другу, что не находят сцену пристойной.

По прошествии девяти дней Тимофей уехал в действующую армию. Случай определил его в знакомую 42-ю дивизию, исключение которой из списков российской армии предотвратил прапорщик Руденко, вынесший знамя из горлинкой мясорубки. В дивизии, сформированной на Подолье, были одни украинцы, с австро-венгерской стороны ей противостояла Галицкая дивизия, тоже набранная из украинцев (но в обеих дивизиях старшие офицеры поголовно были немцы). Ни «русские», ни «австро-венгерские» украинцы воевать не хотели, и на здешнем участке фронта установилось затишье, а у командования достало ума не нарушать его без нужды.