Владислав Петров – Азбучные истины (страница 58)
— Тимофей Григорьевич!..
Тимофей поморщился.
— О да, вы меня вряд ли помните. В пору нашего с вами знакомства вы были мальчиком. Зато я вас помню отлично, выдающиеся надежды подавали. Позвольте представиться: Ручейников Федор Романович, в прошлом не раз выполнял финансовые поручения вашего батюшки, а ныне служу у графа Потоцкого. — И, не давая Тимофею вставить хотя бы слово, затараторил: — Как же-с, знаю, знаю! Ужасная история, жиды вконец распоясались: обнаглеть до того, чтобы оттяпать вотчину! Вот до чего нас довели либеральные идеи и мало ли еще до чего доведет! Чем думаете теперь заниматься? В Киев направляетесь? Вы, кажется, юрист, вам сам Бог велел в Киев ехать — адвокатский язык, как известно, и до Киева доведет. Ха-ха-ха! А то, если угодно, могу составить протекцию к графу, он как раз в имении проездом из Варшавы в Петербург, и я направляюсь к нему с отчетом. Граф, к слову сказать, крупнейший винницкий помещик. Позавчера уездное дворянство устроило вечер в его честь, еще тот, доложу вам, собрался паноптикум, измельчало русское дворянство. Но вы небось думаете: какого рожна это посконное рыло, этот плебей взялся рассуждать о дворянстве? Так право имею: отец мой пускай худородный, но дворянин, а матушка из Бестужевых. Да, да, из натуральных Бестужевых... Угощайтесь! — Ручейников перехватил кулек свободной рукой.
— Составьте, — сказал Тимофей.
— Что? — не понял Ручейников.
— Составьте протекцию к графу, если не врете, конечно. Благодарен буду...
В дни, когда Тимофей надумал свести счеты с жизнью (что так соответствовало увлечению Бодлером и Малларме), в терской станице Наурской делал ранние шаги десятимесячный Васятка, сын Степана и Христины Петровых. Опасения Христины, что сросшиеся на правой ножке два пальчика помешают ему ходить, оказались напрасны. Дед Кожинов справил внуку красные ботиночки. Васятка уморительно топотал ножками, около скрипучей половицы останавливался, прислушивался к звуку.
Ефрем Малыхин к концу года был уже отцом двоих детей. Они с женой Варенькой жили в достатке: одностаничники признали в Ефреме хорошего плотника, и работы у него было хоть отбавляй. С завидной регулярностью у его крыльца возникал вернувшийся в Наурскую отец (борода седая, но для всех по-прежнему Пашка), клянчил на водку. Сердобольная Варвара выносила чарку на подносе, Пашка в знак благодарности ударял себя в грудь, на которой звякал крест, полученный во времена оные за Ардаган. [декабрь 1902; тевет 5663; шаввал 1320]
Глава ЧЕРВЬ (XXVIII),
[февраль/март 1904; адар 5664; зу-л-хиджа 1321] По мере того как Ефрем Малыхин поднимался, становился уважаемым казаком. Степан Петров превращался во всеобщее посмешите.
Причиной была Христина. Невзлюбили ее наурские бабы, хором решили, как пригвоздили: шибко умная, высоко себя ставит. А дальше каждое лыко ладилось в строку. Общественное мнение ничего хорошего в Христине не обнаружило: ни стати (как, к примеру, у той же Варвары Малыхиной) — грудка под платьем едва угадывается; ни домовитости особенной; ни чтобы с бабами спеть — голосок тихий, в трех саженях не слышен; и главное — книги окаянные, от которых одно беспокойство ума. Что Васятке сказку по бумаге читала, а не рассказывала, как все бабы, и то ставили в вину. Старания Христины расположить к себе соседок сделали только хуже. Как-то вечером на лавочке взялась пересказывать им прочитанное. «Казаков» бабы выслушали с интересом, прослезились, когда дошло до ранения Лукашки, Христина воодушевилась — изложила историю Катюши Масловой. Но героиня «Воскресения» не вызвала сочувствия, да еще совместилась в бабьем воображении с самой Христиной. По станице пошли сплетни.
Агафон Филиппович, продолжающий блюсти правильную жизнь, впал от пересудов вокруг невестки в панику. Степан был призван к ответу, но вместо того, чтобы, по указке отца, урезонить жену, сделался перед ней как побитый пес — понимал, что возводят на Христину напраслину. И затосковал, и обратился по русской привычке к водке, и в пьяной мге, безвольный, подпадающий под любое влияние, тоже видел в Христине причину злополучия.
Развязка случилась вдруг. Как-то перебравшему чихиря Степану почудилось в скабрезной похвальбе парней имя Христины. Не раздумывая, выхватил шашку. Парни разбежались, но злость требовала выхода. Он явился домой, с порога заорал:
— Скажи, путалась с кем или нет?!
Христина оцепенела, и ее молчание показалось ему доказательством. «Виновата, виновата!» — взорвалась в голове Степана пьяная мысль. Наотмашь ударил жену, сбил на пол. Потом ухватом бил упавшую, молотил, как хлебный сноп. Христина не защищалась, даже не закрывала лицо...
Несколько дней она была между жизнью и смертью. Степан сам ухаживал за ней: о происшедшем молчали. А когда встала на ноги, сообщил, что записался на войну с японцами.
— К отцу отправь меня, — молвила Христина, не спросив ни о чем.
...Христина с Васяткой громоздились на узлах со скарбом. Степан в полном воинском облачении ехал на коне. Иной раз брал к себе Васятку, давал подержать поводья. У тестя Трофима Наумовича не задержался. Переночевали с Христиной последний раз, а утром отбыл в Грозный на сборный пункт. Там их команду вместе с лошадьми погрузили в вагоны и повезли во Владикавказ. Степан сидел у приоткрытой двери, курил. Мелькнул тестев дом — на крыльце стоял Васятка. Или примерещилось?
[ 1905] Степан погиб в январе у китайской деревни Санвайзы, точнее сказать — пропал. Слетел с коня при атаке, а его 1-й Сунженско-Владикавказский полк поскакал дальше.
В этой несчастливой войне русские войска последовательно потерпели поражения на реке Ялу, в районе Цзиньчжоу, под Вафангоу, у Ляояна; и наконец начальник Квантунского укрепрайона генерал Стессель сдал Порт-Артур (в русских источниках обычно: «предательски сдал»). Затем провалилось контрнаступление при Сандепу, рухнула оборона под Мукденом и — как апофеоз русского унижения — погибла в цусимской пучине пришедшая с Балтики эскадра адмирала Рожественского.
Вопиюще бездарные действия генералов свели на нет экономическое и военное преимущество России и заставили Николая II пойти на мировую. Побежденный всегда виноват и должен понести наказание: трагическая судьба страны в двадцатом веке была предопределена. Большевики торжествовали. «Русский народ выиграл от поражения самодержавия», — писал Ленин в статье «Падение Порт-Артура». А коли выиграл народ — то ура!
В октябре эшелон, в котором возвращался с японской войны вольноопределяющийся Иван Васильев, застрял из-за стачки железнодорожников на разъезде в двадцати верстах от Самары. Раздосадованные задержкой солдаты были близки к неповиновению, а офицеры из тех, что помоложе и погорячее, предлагали идти на Самару пешим маршем. Исполняющий обязанности командира полка подполковник Желебов пресек глупые разговоры, приказал удвоить караулы и послал верхом нарочного в штаб дивизии, который, по всем соображениям, уже прибыл в Самару. Нарочный вернулся с полдороги, в синяках и без лошади, — его поворотили вооруженные люди. «Пакет, ваш бродь, главное, пакет сохранил», — бормотал несчастный, возвращая Желебову его собственное донесение. Желебов отослал солдата в роту и направился проверить охранение, но не прошел и двух вагонов, как ему под ноги вывалился человек в железнодорожной тужурке.
— Что здесь происходит?! — прогремел Желебов, хватая выпавшего из вагона за шиворот и с опозданием замечая, что у того лицо разбито в кровь.
— За конституцию агитирует, — пояснил спрыгнувший на насыпь фельдфебель Куркин. — Что, крысы тыловые, удумали!.. В том, что японцы нас побили, говорит, царь виноват, а потому царя долой, правительство долой, помещиков и заводчиков долой и да здравствует революция. А солдаты слушают, дураки. Деды их жили без конституции, и внуки проживут...
— Цыц! — прикрикнул подполковник. — Этого арестовать и на гауптвахту.
После чего раздумал гулять вдоль эшелона, вернулся в штабной вагон и полночи пил в одиночестве. А ближе к утру, когда ординарец доложил о прибывшей для переговоров депутации забастовщиков, застрелился.
Пьяное ли затмение, воспоминание ли о позоре поражения, страшное ли предвидение оскорбительного галлипольского существования заставило уцелевшего в окопах кадрового офицера пустить себе пулю в висок — никогда не узнать.
Эта сходная с дезертирством смерть повлияла на Ивана Васильева необъяснимым образом. Прежде поражение в войне казалось ему дикой случайностью. Он испытывал злость и недоумение, задавался вопросами и не находил ответов. Гибель подполковника расставила все по местам. Иван вдруг понял, что задавать вопросы бессмысленно и надо просто бежать в другую жизнь (то есть в ту жизнь, которой жил до войны; наивный, не понимал, что той жизни уже не будет).
— Слабак! — сказал о Желебове исполняющий обязанности начальника штаба полка капитан Шонберг (все командиры были и.о. в этом потрепанном японцами полку, предназначенном к расформированию, как старое железо к переплавке), принял командование и приказал: — Депутацию арестовать! Агитатора, что задержали вчера, к стенке!