Владислав Петров – Азбучные истины (страница 42)
— Вот, значит, как... — повторил Степан, теперь имея в виду, вероятно, и плач потревоженного младенца; тяжело, на подрезанной ноге, он повернулся к дверям с намерением уйти.
- Погоди. — произнес Лонгин первое свое слово с момента его появления. И бросил повелительно Агриппине таким тоном, каким, наверное, командовал казаками: — Успокой дитя и накрой на стол. Говорить будем.
И говорили они полночи. И выпили полторы четверти чихиря. И вино ослабило тугие струны в душе Степана, он глубоко вздохнул, уронил голову на стол, заскулил, как подбитая камнем собака. Агриппина не выдержала, снова заплакала — но тихо, подголоском, чтобы не разбудить младенца.
Лонгин сидел, потирая лоб с такой силой, будто хотел содрать кожу. Потом встал, подошел к жене, неуверенно (да и его ли это была теперь жена?) тронул Агриппину за плечо:
— Будет тебе, Груша, будет... Воды надо согреть, помыться Степану. Даст Бог, все образуется... — Махнул рукой, словно как раз сомневаясь в том, что образуется, и пошел к сыну.
Когда он вернулся к столу, Степан спал, положив руки под голову, — пьяный чихирь произвел действие на немощное тело. Вдвоем с Агриппиной они раздели его, отмыли многолетнюю грязь, уложили в постель. Потом до рассвета перетаскивали необходимое на бывшую тулуповскую половину...
История эта наделала в Наурской много шума. Станица бурлила от пересудов. Особливо взбудоражились старообрядческие уставщики, да руки у них были коротки: Лонгин и Агриппина венчались в церкви. И лишь к осени, когда Лонгин, Агриппина и Филька перебрались в наспех построенный дом на окраине станины, страсти понемногу утихли.
Тогда же Степан, признанный общим мнением полоумным, взял в хозяйки кривую черкешенку, привезенную казаками из далекого похода на забаву, да так и прижившуюся в Наурской. Настоящее имя она оставила в родном ауле, станичники ее звали Танюшей. После Рождества Степан пришел к уставщику с просьбой окрестить Танюшу и освятить их брак. Уставщик стал плеваться: дескать, у тебя, нечестивец, есть жена. Тогда Степан направился к попу — тому самому, что венчал Лонгина и Агриппину; батюшка приложился к чихирю, весело крякнул, велел звать Танюшу и совершил неотложно оба обряда.
[1832] Прошло десять лет, и много чего вобрали эти годы. Петровы богатели, отстраивались, рожали детей. Лонгин погрузнел и в походы ходил без желания, норовя при удобном случае остаться поближе к семье. Со Степаном его пути пересекались редко. Тот совсем одичал, ни с кем компании не водил и неделями пропадал на охоте да на рыбной ловле. Детей у Степана было — пять девчонок. Но Лонгиновы дети были сыты и ухожены, а Степановы девчонки, вечно голодные и оборванные, росли как придорожный репей, сами по себе.
[1838] Прошло еще шесть лет. По весне Степан ушел охотиться на фазанов и не вернулся. Истлевший труп с дыркой от пули в черепе, найденный в лесу казаками, Танюша признать за мужа отказалась, хотя поршни на костях были Степановы. Так что второго явления Степана из мертвых не состоялось.
Девчонки остались сиротами. Пригожестью они пошли не в мать — но кто знает, какова была Танюша, пока дурная пуля не обезобразила лицо? Старшая Наталка, пятнадцати лет, уже невестилась. Частое у терских казаков соединение русских и черкесских кровей дало ей гордую осанку и тонкие черты лица; парни ходили за ней гурьбой. Сводные братья Никитка (сын Лонгина от Лушки) и Филька очень даже были к ней неравнодушны. Никитка пол года как сделался строевым казаком, ходил на кордоны, но уж больно был мелковат, а Филька — наоборот, вымахал в здоровенного парня. Амуниция у них была одинаковая: Лонгин нагульного сына не забывал, содержал наравне с законными детьми, однако Никитка все равно отчаянно завидовал Фильке. Оттого, может быть, и случилось несчастье.
[1839] Затеяли парни бороться на лужайке. Здесь же на лавке сидели девки, лузгали семечки. Очень хотелось Никитке проявить себя при девках! Ужом крутился, но попал в железные Филькины объятия, и никакая ловкость помочь не смогла — оставалось просить пощады. Но Никитка молчал, а Филька знай сдавливал ребра. Лишь когда со стороны крикнули: «Отпусти, задавишь!» — Филька ослабил хватку, обернулся к лавке и встретился глазами с Наталкой. Она сразу отвернулась в сторону с безразличным видом.
Никитка перехватил Филькин взгляд, обида его от этого стала еще острее; он выскользнул из рук сводного брата и замахнулся, чтобы ударить. Но Филька руку отбил, а потом и вовсе сгреб его в охапку, оттащил к краю лужайки и столкнул в канаву (как лишнего в хозяйстве кутенка, которого хозяева решили утопить). Только жирные брызги полетели в стороны.
Под общий смех Никитка выбрался на сухое место и убежал, не сказав ни слова, но вскоре вернулся с ружьем. При общем оцепенении наставил дуло на Фильку и спустил курок. Стрелял почти в упор, но, видно, дрожат руки. Пуля, ожегши Филькино лицо, понеслась куда-то в чеченскую сторону. Никитка взвизгнул, злясь неудаче (совсем как горец!), и снова стал заряжать, но тут уж поголовный морок прошел, и более стрелять ему не дали. Скрутили, повели разбираться к станичному атаману, послали за Лонгином. Но пока суд да дело, Никитка сиганул в кусты — и поминай как звали.
[1841] Два года спустя сыграли свадьбу Фильки и Наталки. У обоих этих истинно казацких детей не обошлось без немецкой крови. Где вы, затерянные во тьме времени Карл Готлиб Иероним по прозвищу Солдатик и бравый Карл фон Трауернихт, который, сказать по честному, никогда не был фоном?
А что до Никитки, то он как сквозь землю провалился, но ходил слух, будто видели его у горцев — и не рабом, а как равного, кунака...
А потом слух превратился в реальность. Шайка абреков с Никиткиным участием давала себя знать повсюду. Беспокойство от нее было столь велико, что поимкой преступников озаботился лично главнокомандующий на Кавказе генерал Нейгардт.
[1845] Филька (а если точнее, уже не Филька, а Филипп) тем временем ходил в походы и принял участие в печально знаменитой экспедиции на резиденцию имама Шамиля аул Дарго. Хитрые горцы пожертвовали аулом и позволили русским сровнять его с землей, но на обратном пути окружили мнимых победителей и едва не пленили кавказского наместника князя Воронцова. Поражение было полным. В историю Кавказской войны этот поход вошел под названием «сухарной экспедиции», поскольку запертые в горах войска терпели страшную нужду в продовольствии.
Филипп в числе немногих выбрался из каменного мешка, хотя от пули мюрида не уберегся: ранение было обидное, в ягодицу, — один Бог ведает, как доскакал до своих. Доктор искромсал зад, вынул сплюснутый свинцовый шарик и заклеил дыру липким пластырем; в Наурскую Филипп прибыл, лежа ничком на телеге. Рана долго не заживала, гной выел мышцу до кости. Филипп уж приготовился помирать, но Лонгин привез откуда-то травника из табасаранов. Гной от примочек пошел на убыль, и помаленьку, помаленьку Филипп оклемался.
[1854] Заметная хромота осталась на всю жизнь. В экспедициях Филипп (превратившийся в Филиппа Лонгиновича) впредь не участвовал. Сидел дома, хозяйствовал, строгал детей. В год, когда родился четвертый сын Агафон (единственный из сынов с перепонкой между пальчиков), казаки наконец поймали Никитку (так и оставшегося разбойником Никиткой) и повесили предателя иным в назидание. Лонгин Панкратович, узнав об этом, пил два дня без остановки, а на третий его нашли мертвым. В гробу лежал ликом молодой, без седого волоса. Дело было зимой, не хоронили долго, ждали, пока съедутся сыновья.
И они собрались, все семеро... [январь 1855; шват 5615; джумада I 1271]
Глава НАШ (XVIII),
[1814; 5574; 1229] Влодзимежу Осадковскому не исполнилось и семнадцати, а за плечами уже была целая жизнь. Два года после возвращения из похода он жил этаким юным старичком, ничего, в сущности, не желая. Почти не выходил из дому, ни с кем не общался, заменив людей книгами, а нового отчима не замечал (хотя жил на его содержании) и нарочито говорил о нем в его присутствии в третьем лице. Впрочем, интендантский прапорщик Говорухов, в отличие от громогласного Собакина, человек тихий, незлобивый, не горел желанием вмешиваться в судьбу пасынка.
[1815] Такое житье-бытье может длиться и год, и два, и еще Бог знает сколько времени, но все может поменяться в любой момент по не самой серьезной причине. И такая причина явилась — и даже весьма значительная. Как-то утром, после завтрака, когда Говорухов отбыл на службу, а Влодзимеж, по обыкновению, завалился с книгой на диван, в комнату вошла мать, решительно пододвинула стул и села у изголовья. Тут, однако, ее решительность иссякла. Было ясно: она собирается сообщить нечто важное, но не знает, с чего начать.
— Ты уже взрослый мальчик, а я нестарая женщина. — наконец сказала она и провела ухоженной, в кольцах, рукой по отросшим льняным волосам сына. — Люди посторонние вполне могут принять нас за брата и сестру...
Эго была чистая правда. Фелиция мало изменилась с той поры, когда ее впервые увидел Владимир Осадков. Лицо оставалось свежим, румянец естественным. Высокая, светловолосая, с прямым носом, чувственным ртом и всегда гордо поднятым подбородком, она не была безусловной красавицей, но демонстрировала тот образ польской женщины, который чуть позже превратился в штамп русской литературы и который уже заочно волнует русских мужчин.