Владислав Отрошенко – Гения убить недостаточно (страница 25)

Разумеется, эти границы и ориентиры чрезвычайно субъективны. Современный русский поэт Игорь Вишневецкий, живущий в Америке, однажды прислал мне анкету для научного исследования. В ней был такой вопрос: «Где начинается и где заканчивается Запад для Вас лично?» При этом пояснялось, что речь идет о самом понятии «западности». Я ответил, что лично для меня Запад вместе с «западностью» начинаются на правом берегу Дона. Таким было мое ощущение с детства. Оставаясь личным, это ощущение тем не менее зафиксировано в независимых от меня понятиях, возникших на Нижнем Дону задолго до моего рождения в этой местности. Правый, западный, берег Дона там называли Крымской стороной. Это сторона, которая, говоря современным языком, была подвержена влиянию средиземноморской цивилизации. Левый, восточный, берег Дона назвали Ногайской стороной. Эта сторона находилась во власти азиатского образа жизни и мироощущения. Между прочим, я придерживаюсь здесь не только представлений древних казаков, но и античных географов, которые считали, что граница между Азией и Европой пролегает точно по Танаису (Дону). Но были еще представления древних скандинавов. Их мифы помещали Асгард – верхний мир богов – не вверху, а на земле. Он находился в реальной местности – в низовьях Дона. Так говорят скандинавские саги. «Сага об Инглингах» спокойно и рассудительно утверждает, что степное пространство по берегам Дона – это “Det Stora Svitjod” («Великая Швеция»). «С севера, – сообщает Сага, – течет по Швеции река, название которой Танаис». То есть Дон. На его восточных берегах, согласно Саге, находится «страна Асов, столица которой Асгард». Между прочим, поиски Асгарда продолжаются на Нижнем Дону и по сей день. Существует гипотеза (не вполне научная, но вполне вдохновенная), что Азов – это и есть Асгард, город Асов – А́зов город. Хотя в реальности название Азова происходит от тюркского слова azak, что означает «низкое место». Но неизвестно, где пролегает граница между мифом и реальностью. При желании и на Ногайской стороне Дона можно увидеть Запад, Верх и бога Одина. Все зависит от того, из каких представлений исходить, и потому на анкетный вопрос о том, где начитается Запад, было бы невозможно ответить, если бы в нем не прозвучало это очень важное уточнение – «для Вас лично». Момент субъективности в восприятии пространства неизбежен. С личной точки зрения понятия Запад и Восток имеют для меня гораздо меньшую актуальность, чем понятия Север и Юг.

Под Севером и Югом я подразумеваю две зоны мира, два глобальных мировых пространства – монголосферу и средиземноморскую ойкумену. Меня всегда завораживала граница этих двух миров. Думаю, что эта граница имеет скорее метафизический, чем физический характер. Тот факт, что античная ойкумена не распространилась дальше Приазовских степей, на мой взгляд, не связан с климатическими, ландшафтными или социально-историческими условиями. Так устроен земной шар. Он не является однородным пространством. Последним античным городом в северо-восточном направлении от Рима был Танаис, развалины которого были открыты полтора столетия назад в дельте Дона. Но вот что удивительно: с другой стороны, монгольская ойкумена, или монголосфера, которая тоже занимала полмира и была не менее активной, зеркально застыла здесь же – в районе города Танаиса, где в Средние века возникла Тана – город-колония Венецианской республики (на территории современного Азова). И хотя монголы однажды и доскакали до Адриатики в бешеной погоне за венгерским королем Белой IV, это было случайное и эпизодическое проникновение. Консулом и послом в Тане был один из аристократов Венеции Якопо Корнаро, которого избрал на этот пост венецианский Большой совет во времена Золотой Орды. Здесь же постоянно находились послы и должностные лица Венецианской республики, которые общались с вельможами монгольских ханов и с самими ханами. Это был интернациональный город, находившийся, так сказать, во власти разных властей. В Тане – вот так, лицом к лицу и пространством к пространству – сходились Италия и Монголия. Примечательно, что и сам город имел сразу два названия: ордынское – Азак и итальянское – Тана. Это было место, где кончалась средиземноморская и начиналась монгольская вселенная (или наоборот). На границе же находился особый, промежуточный мир, обладающий ярко выраженной двойственностью.

Возвращаясь к началу нашего разговора о воздействии пространства на душу и сознание, я могу сказать, что лично для меня это воздействие особенно сильно ощущается в таких пограничных зонах, как Донская степь. Ее пограничность не имеет никакого отношения к политической или физической карте мира. Это сверхчувственная граница двух разных вселенных – средиземноморского круга и монголосферы. Именно на Нижнем Дону всегда соприкасались эти две области мира. И здесь происходила некоторая диффузия мировых пространств, по-разному устроенных и по-разному воздействующих на сознание.

В этом двойном воздействии на чувства для меня и заключается самая большая ценность южнорусских степей, которые способны открыть сознанию выход в обе области мира, если сознание, разумеется, не заколдовано границами империй, союзов и ханств.

Иов между Богом и сатаной

Сюжет этой стихотворной ветхозаветной книги, созданной предположительно в одиночку немыслимо дерзким либо блаженным поэтом, ошеломителен.

Яхве – он же Шаддай (другое имя Бога) – принимает на небесах явившихся к Нему ангелов. Среди них – сатана. Бог спрашивает у сатаны, откуда тот пришел. Сатана отвечает, что пришел он отовсюду: «Я ходил везде по земле и исходил ее». Тогда Шаддай задает сатане другой вопрос. Обратил ли он внимание на Его раба Иова? «Ибо нет такого, как он, на земле: человек непорочный и справедливый, богобоязненный и далекий от зла», – говорит Вседержитель.

Между Богом и сатаной завязывается жестокий – жесточайший для Иова – спор.

Сатана дает понять, что он хорошо знает упомянутого человека. Это тот самый праведник из страны Уц (считается, что она находилась на северо-западе Аравии), который имеет семерых сыновей, трех дочерей, множество рабов, верблюдов, овец и который «велик более всех сынов Востока».

Откровенно провоцируя Шаддая, сатана заявляет, что богобоязненным и непорочным Иову быть легко. Ведь это Бог оградил его дом от всех бед и напастей, благословил его труды и распространил его стада по земле. А вот если Яхве лишит Иова всего достояния, то он, несомненно, проклянет Бога.

Яхве принимает вызов. Стараниями наветчика судьба Иова брошена на кон. Шаддай отдает ее в руки сатаны, позволяя ему лишить Иова всего, за исключением жизни и здоровья. «Вот, все, что у него, в руке твоей, только на него (самого) не простирай руки твоей», – говорит Яхве сатане. И сатана удаляется, заручившись этой санкцией Бога на изменения в жизни праведника.

На Иова, ничего не ведающего о споре на небесах, одно за другим обрушиваются несчастья. На его стада нападают обитатели Южной Аравии савеяне и, перебив всех рабов-пастухов, угоняют волов и ослиц. Вслед за этим гибнут от ударов молний все его овцы вместе с пастухами. Восточные соседи халдеи забирают его верблюдов и убивают смотревших за ними слуг.

Но эти беды – только прелюдия к страшной трагедии.

Под напором бури рушатся стены дома, где собрались на трапезу семь сыновей и три дочери Иова – все они гибнут под обломками строения.

Убитый горем Иов раздирает на себе одежды и остригает голову в знак печали. Но вопреки ожиданиям сатаны, оклеветанный им праведник не проклинает Яхве. Напротив, он простирается ниц в поклоне и возносит Богу хвалу, выводя при этом непререкаемую словесную формулу, описывающую способ принятия земных утрат верующим в Бога человеком:

Наг я вышел из чрева моей матери,

И наг я возвращусь туда.

Яхве дал, и Яхве взял,

Да будет имя Яхве благословенно[34].

Тем временем сатана вновь предстает перед лицом Шаддая. Бог снова говорит о праведности Иова, не впавшего в грех богохульства от ужасных невзгод, и упрекает сатану, указывая ему на невероятную выдержку Своего раба, которого не сломили беды: «Он и теперь еще тверд в непорочности своей, а ты возбуждал Меня против него, чтобы погубить его ни за что».

Бог может торжествовать победу. Он оказался прав в Своих утверждениях о богобоязненности Иова. Но точка в споре между Яхве и сатаной, которую мог бы поставить здесь отчаянный либо юродивый поэт, сотворивший Книгу Иова, не ставится. Небесный спор продолжается. И степень его жестокости по отношению к Иову безмерно возрастет.

Сатана принимается возражать Шаддаю, рассуждая в том духе, что потеря детей и имущества это еще не потеря здоровья и не телесные муки. А затем предлагает Богу, так сказать, повысить ставки. «Но простри-ка руку Твою и коснись кости его и плоти его, и наверно, проклянет Тебя в лицо Твое», – говорит сатана. Боль, недуги, нестерпимые физические страдания Иова – вот что должен поставить на кон Шаддай, чтоб разрешился спор. Как и в первый раз, Бог без лишних слов принимает вызов. «Вот (он) в руке твоей, только жизнь его сохрани», – объявляет Он сатане, который тотчас реализует дозволение Бога.

И отошел сатана от лица Яхве и поразил Иова лютою проказою от подошвы ноги по самое темя его.