Владислав Морозов – Цезарь: Крещение кровью (страница 62)

— Вы, по-моему, не поняли одного, — страдальчески скривился Артур. — Ситуация гораздо хуже. Речь идет не об Алексее, он свое получит в любом случае. За упущенные нами сутки Петровка ударно поработала. Речь идет о том,

Кому сдаваться — мне или Сергею? Или кому-то из вас? Люди рангом ниже попросту не сумеют убедительно сыграть роль лидера. И дело не в том, что мне жизнь надоела. Дело в том, что я лучше остальных отвечаю всем требованиям. Вы сами подумайте: теоретически выкрутиться может только тот, у кого нет судимости, если вы уж так против смертей. И тогда из нас пятерых сразу отпадают кандидатуры Сергея с его двенадцатью годами за убийство — это верный расстрел — и Шура с его сроком за бандитизм. Остаются Борис, Саша и я. Борису с его угоном РЦД не грозит, но он нужен здесь. В лидерство Саши никто не поверит, он слишком молод. Я. Я по рангу ниже вас всех, особого влияния на деятельность Организации не оказываю, с моими обязанностями легко справится мой заместитель. А Сергею мы не можем позволить светиться хотя бы потому, что он настоящий лидер.

На его монолог не ответил никто. Повинуясь знаку Ма - ронко, Слон достал из шкафчика еще три бокала; сидя на подоконнике, Саша думал, что Артур в чем-то прав. И, не будь такой поворот событий связан с его гибелью, Саша проголосовал бы «за». Мало того, он ловил себя на мысли, что на месте Артура поступил бы аналогично.

Он понимал его, да и все понимали. Они все были мужиками, смерти не боялся никто, и «кодекс чести», в котором говорится, что лидера сдавать нельзя ни при каких условиях, существовал для всех. А смерть... Ее видели все, и все имели достаточно мужества, чтобы сохранять достоинство перед ее лицом. В конце концов, они все почти такие же фанатики, они постоянно рискуют в той же мере. Какая разница, быть расстрелянным по приговору суда или погибнуть в перестрелке с чеченцами? Между своими в случае добровольной жертвы, как у Артура, почета даже больше будет, а это тоже кое-что значит.

Из-за чего они ежедневно подставляются? Из-за денег? Чушь. Из-за денег рискуют боевики, а у любого бригадира второго ранга, не говоря о первом, денег на всю жизнь с лихвой хватит. Власть? Да, безусловно. Но там, где власть, обязательно есть и государство. Государство — это ведь не страна. Страна — это территория, а государство — это люди, подчиняющиеся определенным законам. И нет особой разницы, на чем основаны эти законы — на римском праве

Или блатных «понятиях». Артур прав, они сами не заметили, как создали государственную машину, пусть и альтернативную законной, но основанную на тех же принципах управления людьми. Все законы основаны на какой-то идее, а где идея, там и ее фанатики. Только в законном государстве они называются патриотами, а у них... Какая разница, как они будут называться у них? Суть от этого не меняется. И нет такого государства, которое сумело бы запретить своим фанатикам приносить себя в жертву ради него, мало того — это считается честью...

Это с одной стороны. А с другой, какой бы прекрасной ни была идея, но они все-таки живые люди. И Саше вовсе не хотелось навсегда прощаться с Артуром. Конечно, виноваты в этом личные пристрастия, но Саше больше нравилось предложение Хромого. Кто угодно, только не Аргур...

— Стоп, — сказал он больше самому себе. — А если использовать другой вариант? Предположим, Артур сдается. Я не сомневаюсь, что ему поверят — он умеет убеждать. Но мы не станем списывать на него не только убийства — вообще ничего. Против него лично не будет никаких улик, кроме сфабрикованных нами же. должны же его за что-то арестовать. Сначала мы убедим следствие, что Артур невиновен в том, за что его взяли, а после начнем всячески мешать следствию относительно других наших. И получится, что Артур действительно наш лидер, но улик против него нет, так что его не то что расстрелять — сажать не за что. Нет, посадят обязательно, но не так надолго.

— Мой план немного отличается, — сказал Маронко. — Пусть он идет под следствие. Тот из отряда Алексея, кому терять нечего, берет на себя основную тяжесть последней перестрелки — остальные дела доказать намного сложнее, и мы не позволим, чтобы удалось расследовать хоть одно из наших старых дел. Пока идет следствие, мы находим подход к ближайшему окружению Генпрокурора и предлагаем компромисс: они судят Артура и всю компанию со всем подобающим такому событию шумом, выносят им такой приговор, какой им заблагорассудится, после чего все осужденные пишут кассационные жалобы, и им тихо, при закрытых дверях, смягчают приговор. Но это большой риск: бюрократы в аппарате Генпрокурора могут заупрямиться, а без них не отменишь «вышки».

— Смотря сколько им заплатить, — заметил Слон.

— Да сколько ни плати, — встрял Хромой. — Шура, если их не та муха укусит, они от миллиарда откажутся. Я с этим столкнулся, когда моих людей Лысый подставил. Вспомни Муравича. — (Имя этого судьи не только в Организации, но и во всей криминальной Москве стало символом необъяснимого упрямства). — А кстати, его кто-то из наших ликвидировал или сторонние?

— Борис, слишком много знать — вредно для здоровья, — назидательно сказал Артур. — Нет его — и спи себе спокойно. Вернемся ко мне. Я считаю, что мне необходимо сдаться хотя бы потому, что это развяжет вам руки. А далее — я играю свою игру, вы — свою. Удастся ваш план — значит, я из тюрьмы выйду на пенсию либо займусь обучением молодежи. Нет — значит, судьба у меня такая. Смотрите на вещи проще, в конце концов. Я не незаменимый. И уж лучше пойду под расстрел, чем погибну так, как Пеликан. — Он презрительно фыркнул. — Быть зарезанным скальпелем, да еще и неопытным грабителем... Если и умирать, то так, чтобы на том свете со стыда не сгореть и чтобы никто зубы не скалил над твоим трупом.

Саша отвернулся, скрывая невольную улыбку. Хорошее выражение, можно понимать его по-всякому. Особенно если вспомнить его собственную привычку именно скалиться, только не над трупом, а за секунду до того, как человек погибает.

— Итак, к чему же мы пришли? Подытожив все, что вы предложили, мы получили примерно такой сценарий. Артур сдается практически невиновным, кто-то берет на себя основную тяжесть, мы мешаем следствию, находим всем лучших адвокатов, добиваемся смягчения возможно большего числа приговоров. Какие возражения?

— Оставим как рабочий, — сказал Хромой. — Артуру не завтра идти, ему еще легенду надо приготовить, всех, кто за решеткой, оповестить не помешает, чтоб в показаниях разногласий не было. Это месяц или два.

— Еще один вопрос. Добровольцы, — сказал Слон. — Артуру команду собрать надо, и по Москве подобающий сплетняк пустить не лишним будет, чтобы все честь по чести выглядело. А то мы скажем, что разбиты, а осведомители скажут — ничего подобного.

- Добровольцы, - задумчиво протянул Маронко. — Н-да... Узнайте, кто не слишком рвется всю жизнь быть связанным с нами. Это законный повод уйти на «пенсию». От добровольцев требуется играть роли личной охраны, «шестерок», посредников, то есть серьезных наказаний не предвидится. Смотрите внимательно, чтобы никто из них не находился в розыске. И не берите молодежь. Во-первых, они ошибок наделают, во-вторых, они нам здесь понадобятся. Где-то от тридцати до сорока лет. За семьи и будущее они могут не волноваться.

— Э, а у меня одна молодежь, — возмутился Саша.

— Про тебя речи нет. К тебе это не относится, — сказал Маронко.

— Опять Цезарю исключение делают, — съязвил Хромой.

— Хромой, ты молчал бы, — оборвал его Слон. — У него людей в пять раз меньше твоего, он и так их поодиночке собирает. Столько сил угрохать на обучение — чтобы их посадить? Да если у него хотя бы двое сядут, это все равно что ты полтора десятка потеряешь.

— Не только, — сказал Маронко. — Дело в том, что о его отряде пока никто ничего не знает. По Москве уверены, что у него разовые наемники. И к группировке его не причисляют. Для посторонних он — избалованный сын Ученого, который беспредельничает сам по себе. Его отряд — наше секретное оружие. Если хоть кто-нибудь из них попадет в общую камеру, слухи появятся очень быстро. Это первое. А второе — это действительно прекрасно обученные парни, терять которых было бы большой глупостью. К-тому же, насколько мне известно, никто из них не мечтает вновь вернуться к честному труду.

— Никто, — подтвердил Саша. — Даже на ВДВ не жалуются, когда он их дрессировать начинает.

— Вот именно. А добровольцы, как и те девятнадцать человек, как и Артур, в Организацию не вернутся. Это'связано с моими планами, об этом чуть позже. Других добавлений и возражений нет? — Маронко немного подождал. Все молчали. — Хорошо. Этот вопрос решен.

Артур поднялся, невозмутимо произнес:

— В таком случае разрешите удалиться. Больше мне

Слушать не стоит — чего не знаешь, не вспомнишь даже под пытками.

Он попрощался со всеми, возможно, навсегда. Никто из присутствующих больше не имел права встречаться с ним — чтобы не навлечь на себя подозрений, ведь у встреч могли объявиться свидетели. И когда за ним закрылась дверь, началась вторая часть совета.

Маронко планировал провести полную реорганизацию громоздкой махины, переставшей соответствовать требованиям времени. Организация притворялась разгромленной, сворачивала свою деятельность, уходила на дно. Они оставляли за собой только «родовые поместья» — Беляево, Ясенево, Ленинский проспект, таксопарки, аэропорты. Маронко хотел уверить всех в потере дееспособности Организации. Пусть более молодые и агрессивные группировки дерутся между собой, заявляют о себе в полный голос, вырывают власть друг у друга. Пусть они выясняют отношения с заезжими бандитами, пусть менты, обрадованные успехом, громят тех и других.