Владислав Крапивин – Мальчик со шпагой (страница 8)
Серёжа взял у него плащ, и они зашагали к станции. Через лес, через луг. Молча.
Когда среди трав поднялся станционный домик, Костя остановился:
– Возвращайся, Сергей, а то потеряют тебя. Спасибо. Ребята пусть не обижаются, я им напишу.
«А песню я навсегда запомнил», – хотелось сказать Серёже, но он промолчал. Стоял и смотрел вслед Косте. Даже «до свидания» не сказал. «До свидания» – значит «до встречи». А где им встретиться, если Серёжа и адреса-то Костиного не знает. Постеснялся спросить. Какие уж тут адреса, если у человека несчастье.
«Мушкетеры» повстречались ему у самой калитки.
– Очень приятно. Еще один самовольщик, – лениво произнес Гутя. – Кто разрешил за территорию лагеря уходить?
Серёже было грустно. Ему было не до «мушкетеров». Серёжа и не подумал, что их четверо, а он один. Просто сказал:
– Тебе какое дело?
– Ух ты… – в один голос возмутились Пудра и Солобоев и хотели ухватить Серёжу.
Гутя удержал их движением ладони.
– А вот какое дело, – любезно сказал он. – Позвольте довести до вашего сведения, что директор велел всех, кто из лагеря нос высовывает, отправлять на гауптвахту и держать там до выяснения.
– Куда отправлять? – удивился Серёжа.
– В пионерскую комнату. Под замочек. Под арест. Пока он не придет и не разберется.
– Гы! Да ты не бойся, не заскучаешь, – вмешался Пудра. – Тама уже три гаврика сидят, веселятся.
– Ну идите и веселитесь с ними, – хмуро сказал Серёжа.
– Ты поговори, – пригрозил Женька Скатов. – Иди лучше добром. Нам директор приказ дал.
Директором почему-то все звали начальника лагеря.
– Приказ – дуракам напоказ, – сказал Серёжа. Ему было все равно, потому что Костя уехал. – Пусть он сам сидит под арестом, если хочет. Здесь не кадетский корпус.
– Взять! – сказал Гутя.
Пудра и Витька прижали Серёжу к забору. Хотели повести насильно. А ему вдруг так обидно сделалось и такая злость нахлынула! Кулаки сами сжались.
– Ладно, отпустите, – вдруг распорядился Гутя. – Дитя готово разрыдаться. Маму звать начнет.
Пудра заупрямился:
– Не-а… Пускай сказочку расскажет, тогда пустим. Это же тот сказочник. Он нам всю ночь про каких-то наездников мозги заправлял. У, потеха!
Видно, Пудра решил отомстить за Витьку, которого накануне вечером не захотели слушать ребята.
И сам Витька обрадовался:
– Точно! Он трепался, будто лошадиной дивизией командовал! Ты, Гутя, не слыхал, не знаешь. Будто, как свистнет, так все кругом без памяти валятся.
Стыд и ярость взметнулись в Серёже! Он им тайну открыл, сказку доверил, а они!
– А ну пустите! – крикнул он с такой злостью, что «мушкетеры» отшатнулись.
– Что случилось? – раздался голос начальника лагеря. Совков подошел незаметно.
– Ничего страшного, Тихон Михайлович. Самовольщик нервничает, – объяснил Гутя. – За пределами лагеря гулял, а теперь брыкается.
Совков повернулся к Серёже.
– Кто позволил уходить из лагеря?
Глядя в землю, Серёжа сказал:
– Я Костю провожал. Он мне сам разрешил.
– Надо было у меня спросить… Ладно, ступай.
Серёжа плечом отодвинул с дороги молчаливого Женьку и шагнул в калитку. Но злость и обида вдруг снова поднялись в нем. Он повернулся:
– А они… пусть лучше меня не трогают! Я под их скрипку танцевать не собираюсь!
Серёжа ожидал в ответ возмущения и угроз. Но
«мушкетеры» промолчали, а Тихон Михайлович
сказал почти ласково:
– Ступай, ступай. Они не тронут. Я поговорю.
Они и правда не трогали Серёжу. Но в тот же день он увидел на своей подушке листок с карикатурой: кривоногий всадник сидел на брюхатой лошади и держался за хвост.
На следующий день вслед Серёже то и дело звонко ржали наученные «мушкетерами» малыши. К вечеру кое в чем разобрался, видимо, Димка и навел среди октябрятской братии порядок: ржание прекратилось. Но перед ужином к Серёже подошла Гортензия и, хлопая крашеными ресницами, заговорила:
– Послушай, Каховский, у нас завтра костер. Ты не мог бы рассказать всему отряду свою сказку?
– Какую сказку?
– Ту самую, про которую все говорят. Про каких-то волшебников, говорящих верблюдов, лошадей…
«Сама ты говорящий верблюд», – подумал Серёжа. И спросил:
– Кто вам сказал про эту сказку?
– Падерин и Солобоев. А что?
– Скажите им, что они болваны, – четко произнес Серёжа.
– А ты грубиян! Тебя по-хорошему просят, а ты…
Вот в тот вечер Серёжа и написал домой письмо. Написал и бросил в фанерный почтовый ящик у пионерской комнаты.
А на другой день, на вечерней линейке, – как гром среди ясного неба!
Впрочем, сначала линейка шла как обычно: рапорта, итоги, благодарности дежурным по кухне. Потом взял слово директор. Это было тоже привычно: он часто выступал на линейках.
На этот раз он говорил о тех, кто самовольно уходит из лагеря в лес, на речку, в поле. Невысокий, кругловатый, энергичный, он стоял у мачты с флагом и при каждом слове резко дергал устремленным вниз указательным пальцем – словно кнопки нажимал или неумело печатал на большой пишущей машинке.
Слова директора были привычные и скучные:
– Отдельные безобразные случаи превратились в систему… Администрация будет вынуждена… Есть меры, которые заставят нарушителей…
Потом он передохнул и заговорил попроще:
– Ну чего вам не хватает? Территория благоустроенная, аттракционы всякие. Порядок надоел? Так ведь порядок этот не назло вам, а чтобы избежать несчастных случаев. Вам бы все скакать, а мы, взрослые, отвечаем. Понимаете? От-ве-ча-ем! Совести у вас нет, вот что. Безобразничаете, а потом еще жалуетесь родителям. Приезжайте, мол, заберите отсюда, а то как в тюрьме…
– А кто жалуется? – насмешливо спросили из рядов.
– Да есть такие… «Папа, приезжай, а то все плохо. На рыбалку нельзя, купаться нельзя…» А тонуть можно, я спрашиваю?
Серёжа в первый миг почувствовал себя так же, как при стычке с «мушкетерами», когда они издевались над его сказкой. А потом стало ему тоскливо и очень одиноко. И уже ничего не боясь, он спросил:
– Это вы про мое письмо говорите?
– А что? – ответил директор. – Может быть, я говорю неправду?
– Значит, вы его читали?!