Владислав Крапивин – Лето кончится не скоро (страница 41)
— Что? Ну?..
— Зато цветет иван-чай…
На миг шар замер. Да!
Но почти сразу он опять пошел вниз. Тихо и неумолимо. Тонко, почти безболезненно игла проткнула кожу. Вошла в мышцы груди. Шурка обрадовался, что боль не так уж сильна. Чтобы еще ослабить ее, он вспомнил Женькины косы. И даже улыбнулся. Чуть-чуть. Но игла скользнула между ребер глубже и тронула сердечную мышцу: Шурка вскрикнул — отчаянно!
Шар взмыл на метр. С иглы сорвалась и ударила в грудь теплая капля. А в сердце словно остался колючий шип. Шурка рванулся. Руки оказались свободны. Он толкнулся локтями, сел. Левую ладонь приложил к липкой точке укола.
Шар стремительно уходил вверх. Он, словно пушечное ядро, вре́зался в звездный небосвод. Созвездия рассыпались и гасли. Погасло солнце, встала на дыбы пустыня. Шурку кинуло во тьму, в провал, вдавило боком в пушистый ворс.
Но вот мягко заполнил пространство зеленоватый свет.
Шурка лежал в знакомой комнате на ковре.
Кимыч и Гурский (уже без мантии) стояли у письменного стола. Весы опять заслоняла зеленая занавесь.
Гурский вцепился в бороду. Он был откровенно растерян. Как обычный земной старик, обнаруживший пропажу кошелька.
Кимыч, как бабка, хлопнул руками по бокам. Поднял к потолку плаксивое лицо.
— Молокососы паршивые!..
9. Молокососы паршивые
Шурка сел на полу. Правой ладонью оперся о ковер. С левой слизнул раздавленную капельку крови. Другую капельку пальцем снял с груди. Тоже слизнул.
След укола тут же затянулся, остался на нем пунцовый бугорок.
Гурский мельком глянул на Шурку и вслед за Кимычем поднял глаза к потолку.
— Какие молокососы? Почему?
— Те двое… — Кимыч нервно стискивал и разжимал кулак. — Кто бы мог подумать?.. Все шло как надо, часы соорудили — ну просто как по заказу: включай да крути назад… И вот! — Он подломленно брякнулся на стул. Голова ниже плеч, руки между колен…
— Вы о ком? — спросил Шурка. Были в нем и страх, и надежда. — Какие двое?
— Как это могло случиться? — сухо сказал Гурский Кимычу.
— Кто бы мог подумать!.. Они должны были хотя бы порвать змей…
— Кто?! — Это Шурка. Уже со звонким нетерпением.
Гурский в сердцах рванул на себе бороду. Потом как-то сразу успокоился. Уперся в Шурку синим взглядом. Сверху вниз.
— Те самые… «архитекторы». У которых город с площадью Часов, — Гурский говорил устало, но уже почти без досады. Шурке даже почудилось в его голосе скрытое удовольствие. — Мальчишка со змеем бежал к их городу. По всем вашим законам они должны были надавать ему по шее и погнать прочь, а они… Впрочем, смотри сам…
Гурский ребром ладони повел над головой. Потолок разъехался, будто разрезанный пополам. Шурка увидел заросли и лужайку с игрушечным городом. И троих ребят.
Увидел в странном, неземном ракурсе, словно через несколько стеклянных призм. И снизу, и сверху, и со всех сторон сразу. Очень четко.
Самый маленький был, несомненно, Гриша Сапожкин. Других Шурка видел впервые. Но понял сразу — это Митя и Андрюшка, строители города.
Белоголовый Митя сидел перед Гришей на корточках, словно взрослый перед потерявшимся на улице малышом. Голос его Шурка слышал ясно:
— …Чего ты испугался? Играй… А если хочешь, давай играть вместе…
— Вместе пускать мой змей, да?! — просиял Гриша Сапожкин.
— И змея… И в нашу игру…
Шурка всем сердцем потянулся туда. К этим мальчишкам. К солнцу и зелени. Но опять возник над головою непрозрачный потолок.
— Это они спасли тебя, — вздохнул Гурский. Легко поднял Шурку с ковра и посадил в кресло.
— Как спасли?
— Непредсказуемым своим поступком… Эта аномалия дико сбила все расчеты, вызвала обратное движение Весов. На твое счастье…
— Подожди, — глухо сказал Кимыч. — Рано ты освободил своего ненаглядного Полушкина.
— Это не я!.. Когда они сказали «давай играть вместе», изменилась структура. Пространство и так было на грани перехода, и вот — последняя капля…
Кимыч поднял лицо:
— Это что же? Новая грань?
— Да, голубчик. Неподвластная нам. Из разряда Безлюдных Пространств. О которых говорят, что они станут зародышем нового мира… Может, нам и не стоило стараться…
Кимыч мотнул головой. Словно муху отгонял.
— Я в это не верю. Нет граней, неподвластных общим законам Кристалла.
— Видимо, есть… Они из тех, что рядом с Дорогой…
— Я не верю в Дорогу.
Гурский развел руками:
— Ей, Дороге, Илья Кимович, это безразлично…
С великим облегчением, с чувством полной безопасности Шурка смотрел вверх. Видел только потолок, но все еще слышал ребячьи голоса. И смех.
— Это Гриша Сапожкин, у которого пропал щенок, — сказал он.
Гриша смеялся от радости. Сейчас он забыл о щенке.
— Если бы ты знал, Полушкин, какие космические устои рушит своим смехом этот Гриша, — с прежней усталостью сказал Гурский.
— Пусть, — сказал Шурка.
Раздался грохот, исчезла зеленая занавесь, и Шурка увидел, как рушатся Весы.
Со звоном рассыпался прозрачный шар, разлетелись пружины и шестерни. Дымчато-хрустальный и гранитный шары покатились друг к другу. Ударились, между ними с треском проскочила синяя молния. Шурка перепуганно вздернул в кресле ноги.
— Это что же?! — громко сказал Кимыч и встал.
— Да, — кивнул Гурский. — Это сигнал, что нам пора уходить. — И повернулся к Шурке: — Оставляем тебя, Полушкин, на твоей планете… где цветет иван-чай. Красивое, кстати, растение. У нас таких нет…
— Иван Петрович! — голос Кимыча прозвучал резко и капризно. — До лирики ли сейчас! Вы же понимаете, что уйти мы теперь можем только
Гурский с нарочитой беззаботностью кивнул:
— Это бесспорно. Самое вероятное место для нас — на дне Черного пруда…
Кимыч дернул головой, обмяк. Но тут же привычно хмыкнул.
— Ну и наплевать… «Не все ли равно, — сказал он, — где. Еще спокойней лежать в воде»…
Шурка смутно вспомнил, что это какие-то стихи. Про моряков.
Гурский озабоченно возразил:
— Не знаю, не знаю. По мне, так на солнышке все же лучше. Даже на здешнем… А впрочем, попробуем пробиться. Что мы теряем?
Кимыч мотнул блестящим черепом.
— Бессмысленно.