Владислав Крапивин – Лето кончится не скоро (страница 22)
— Я постараюсь объяснить попроще… О законах Великого Кристалла, о его развитии можно говорить очень долго. Ты все равно не поймешь… Признаться, и я многого не понимаю. Корректор — это ведь не Магистр Космического Разума. По земным понятиям я — Обычный Технический Работник в Командировке. С конкретным заданием.
— Или агент чужой разведки, — безжалостно вставил Шурка.
— Нет, здесь ты не прав. Земля Кристаллу не чужая, она его часть… И надо ее вылечить. Но это можно сделать лишь ее же силами… Как? Тут, Полушкин, начинается сплетение таких обстоятельств и эгнергий, что может показаться совсем уже фантастикой. Даже не научной. Но… во Вселенной бывает всякое… В прошлом веке один земной умелец с помощью своего таланта опередил тогдашнюю науку. Да и нынешнюю тоже. Видимо, благодаря своей невероятной интуиции. И сделал необычный, даже неземной прибор. Своего рода межпространственный балансир необычайной чуткости. Проще выражаясь, весы для измерения планетарного добра и зла… Его надо найти. Их, вернее. Весы эти. От них-то и зависит окончательная судьба Земли.
— Ну… а я-то при чем?
— Ты и должен найти.
Шурка беспомощно поднял глаза:
— А почему я? — Не хотелось ему ничего искать.
— Полушкин! Разве я в состоянии объяснить, как решалось это «почему»! Сколько неведомых вам разумов скрещивали векторы поиска, отбирали условия, выстраивали координаты и делали выводы! Прежде чем выбрать мальчика Александра Полушкина, родившегося у данных отца и матери в данный день периода Весов. Я и не знаю, честно говоря… Нам просто назвали вас… — Гурский опять с доверительного «ты» перешел на «вы». — Такая ваша судьба.
Шурка заплакал. Второй раз после своей гибели.
— А меня спросили? Мне зачем эта сиротская судьба! Вы подумали?.. Чтоб вы все там сдохли, в вашем Кристалле…
— Полушкин! Да вы что! Опомнитесь… Вы думаете, все несчастья — по нашему плану? Это дикое совпадение! И покушение на отца, и… все, что потом… Зачем нам ваше горе? Наоборот! Столько возни было с вашим воскрешением…
Шурка недоверчиво глянул мокрыми глазами.
Гурский улыбнулся нерешительно, виновато так.
— Тут, пожалуй, только один элемент удачи. Да… Дополнительный фактор успеха. С новым сердцем вам будет лучше…
Шурка приложил руку к груди. Прислушался.
— Я не понимаю. Оно совсем не бьется, а иногда только будто плещется…
— Оно не такое, как раньше. Оно — генератор энергии и даже не соединяется с кровеносными сосудами. Просто силой энергополя гонит кровь по замкнутому кругу.
— А говорили, что будет живое, не искусственное…
— Оно и есть живое. Но не такое, как у землян. Такое, как у нас.
— А… зачем?
— Ну, дорогой мой, земного было не найти. Да и к чему оно? Это не хуже… И с земным ты просто не выживешь, когда попадешь туда, к нам.
— А если я…
— Что?
— Ну… если я все-таки передумаю? Если захочу остаться здесь? — Шурка сам не знал, зачем говорит это. Он ведь не хотел остаться. И все-таки… — С этим, с вашим сердцем я смогу жить здесь?
Гурский, кажется, не удивился.
— Сможешь… А сможешь сделать и так: вынешь его из груди, и тут же, немедля, вырастет у тебя земное сердце. Ведь способность к регенерации у тебя о-го-го какая! Поверь, я не шучу… Но можно это будет лишь тогда, когда отыщешь те весы. Балансир.
— Но он точно никому не повредит? — все-таки еще раз спросил Шурка.
Гурский потрогал его сильно отросшие волосы.
— Я тебе обещаю: в любом случае ничего не произойдет без твоего согласия. По крайней мере, из-за нас. Мы же не враги.
…Потом был запах мартовского снега. Аэропорт. Долгий полет над облаками. Незнакомый город, незнакомый старый дом, незнакомая баба Дуся.
Она без церемоний расцеловала мальчишку.
— Ну вот, хоть будет с кем на старости лет нарадоваться белому свету.
Шурку сопровождал неразговорчивый Кимыч. Бабе Дусе он сухо сообщил:
— Думаю, с таким внуком вам обеспечено долголетие, сударыня… деньги и документы придут по почте. Всего хорошего. Полушкин, связь — как договорились… — И ушел.
И Шурка стал жить здесь. Спокойно. С нарастающим интересом к тому, что вокруг. Правда, совсем уже другой Шурка, внук бабы Дуси.
Гурский вызывал всего два раза. Просто так, обменяться парой слов. Ни о чем не спрашивал, ничего не поручал…
Прошлое возникало в памяти не часто. Лишь сегодня, на дворе у Платона, вдруг рванулось горькими слезами. Но, наверно, это последний раз.
А голубая планета Рея опять засверкала перед Шуркой алмазными гранями. Как вспыхивающий в космической дали бриллиант!
Да, она все-таки есть.
Но и она была не самой главной радостью.
Посверкала и… словно ушла за горизонт. За пустынные Бугры, густо поросшие иван-чаем…
Глава III. Стальная игла
1. Бугры
Все шестеро собирались вместе почти каждый день. Чаще всего на дворе у Платона, под навесом. Здесь было что-то вроде штаба.
Шурка натянул между столбами веревку, подвесил на ней несколько звонких железок и дюжину бутылок. В бутылки налил воды: где на донышко, где на треть, где до половины — для разницы звучания. В общем, подобрался нотный ряд. Заглавной в этом ряду — нотой «до» первого регистра — была круглая бутылка из-под ликера «Глобус».
На таком вот «ксилофоне» Шурка сыграл сперва «Танец маленьких лебедей», потом «О, мое солнце». Вспомнил прежнее умение. Ник принес губную гармошку и ловко подыграл Шурке. С крыльца услышала самодельную музыку Вера Викентьевна. Пришла под навес со старенькой мандолиной. И получилось трио! Быстро подобрали несколько мелодий — от «Турецкого марша» Моцарта до «Веселого ветра» из фильма «Дети капитана Гранта»…
И потом долго радовались, вспоминая неожиданный концерт.
Впрочем, радовались не только музыке, а вообще — солнцу, лету. Друг другу.
Они были теперь словно молекула из шести атомов. Между атомами всегда прочная связь, и каждый нужен друг другу.
То, что между Шуркой и Женькой есть еще и дополнительная ниточка, принималось с молчаливым пониманием…
Хорошо им было вместе, наверно, еще и потому, что у каждого «атома» по отдельности — вне «молекулы» — в жизни было далеко не все благополучно.
У Женьки, например, после нескольких месяцев замужества вернулась домой старшая сестра — с «большим животом» и горьким убеждением, что «все на свете мужчины — подлецы и чудовища».
У Ника страдал от неприятностей отец — его «подставили» на работе, сунув на подпись какие-то поддельные накладные. До суда не дошло, но к следователям отца потаскали, а теперь он искал новую должность.
У Тины — свои заботы: дома неподвижно лежала после инсульта бабушка.
У Кустика появился недавно молодой красивый отчим, и матери нынче было явно не до сына.
«Зато говорят, что в августе возьмут меня на Балтийское взморье… А мне вовсе не хочется! Хорошо, что август не скоро…»
Только у Платона семейная жизнь была, кажется, без осложнений. Может быть, потому, что родители на машине укатили к родственникам в Ярославль. Платон остался с Верой Викентьевной, с которой жил душа в душу.
— А почему тебя не взяли в Ярославль? — однажды спросил осторожно Шурка.
— Что значит «не взяли»? Сам уперся: не поеду, и все. В Ярославле я раз десять бывал. На Буграх летом в тыщу раз интересней.
Постороннему это могло показаться диким. Что интересного на обширных пустырях с поросшими сорняком горками и строительным мусором! Ну, можно, конечно, побегать, в пряталки поиграть, в индейцев, раскопать в мусоре что-нибудь неожиданное. Но все же это не парк с аттракционами и компьютерными играми, не пляж у моря, не дальняя страна, куда рвутся сердцами и душами любители путешествий…
Однако это была именно страна.
Только знали о ней немногие…
Как-то раз играли в пряталки. Разбежались кто куда, притаились в репейной чаще, в ямах, укрытых непролазным белоцветом, и внутри пустотелых бетонных конструкций…
Шурка лежал у ржавой железной бочки. Он не очень-то старался прятаться. Потому что искала всех Женька.
Настоянная на июльском зное тишина беззвучно звенела над макушками иван-чая. Ни звука не проникало сквозь нее: ни голоса, ни трамвайные звонки, ни воробьиное чвирканье. Лишь время от времени внутри этой тишины рождалось особенное, здешнее эхо. То проснется стеклянная мелодия, которую Шурка утром наигрывал под навесом; то прошелестит шепот Кустика: «Тише, я слушаю космическое шевеление звуков…»; то отголосок Женькиного смеха: «Ой, Шурка, ты опять косматый, как домовенок! Тина, неси ножницы…» Попробуй разберись: или это отзвуки в памяти, или правда волшебное свойство Бугров — тихим эхом отзываться на то, что сказано не сию минуту, а давно…