Владислав Крапивин – Лето кончится не скоро (страница 20)
Шурка пасся на том перекрестке дней десять. Незаметно. Упрямо. Считал секунды…
Был уверен, что не ошибется.
И с этой уверенностью, с ощущением победы полетел от удара бампером в пустоту…
— Почему же я промахнулся? — Это он сам себя спросил. Но, видимо, вслух, внятно.
— Не знаю, Полушкин. Видимо, вы ошиблись в какой-то мелочи. Такое дело трудно рассчитать безупречно…
Он говорил Шурке «вы» и называл по фамилии.
Шурка спросил — вполне равнодушно:
— Я в тюремной больнице?
— С чего вы взяли?
— Ну, я же пытался убить…
Заросший бородой незнакомец ближе придвинул лицо:
— Вы в частной закрытой клинике. В очень частной и очень закрытой…
Шурка помолчал и сказал с оттенком горькой насмешки:
— Вы что же, прячете меня от милиции?
— Моя фамилия Гурский. Так меня и зовите. Не люблю здешнего обычая с именем-отчеством. И вас буду звать Полушкин. «Шурка» — неловко, «Шурик» — вы не любите, а «Шурчик» — не моя привилегия.
«Откуда он все знает?»
— Откуда я все знаю? Ну, не все, а кое-что… Об этом потом. А милиция вас не ищет. Всем известно, что бывший воспитанник интерната номер семь Александр Полушкин погиб при попытке неумелого покушения на бизнесмена Лудова…
Это «неумелого» задело Шурку.
— Неправда. Я долго готовился. Случайно не попал…
— Теперь это неважно.
«Для меня — важно», — подумал Шурка. Но не было смысла спорить. Он спросил о другом, без удивления, с капелькой любопытства:
— Если я погиб, то почему здесь? Тело должны были похоронить.
Ассистент Гурского за чащей разноцветных кабелей хмыкнул. Кажется, сердито. Гурский сказал бесцветным голосом:
— Ваше тело мы раздобыли в морге. Довольно сложным путем. Вы лежали там с расколотой головой и уже без сердца…
Весь этот разговор был в тот день, когда Шурка очнулся… Или уже потом? Сейчас не вспомнить. Все — как полустертая магнитная запись… Нет, не полустертая, а перепутанная. И фразы на ленте записаны монотонно, без выражения…
— …Вы лежали там с расколотой головой и уже без сердца.
— Почему без сердца? — Шурка не удивился даже этому. Спросил просто так.
— Сразу после катастрофы вас сделали донором. Надежды на спасение не было, и ваше сердце ушло на пересадку, другому мальчику. Он лежал при смерти, счет шел на минуты…
— Его спасли?
— Да.
В нормальном состоянии Шурка не разговаривал бы так. Было бы все, что угодно: страх, изумление, досада, негодование! И вопросы, вопросы! А сейчас он то ли был, то ли не был на свете. Остался от него словно один только голос. Без нервов, без ощущений. И этим голосом Шурка сказал со спокойным сожалением:
— Плохой выбор. Мальчик с моим сердцем долго не проживет.
— Почему же?
Без всякого драматизма, а просто как факт Шурка сообщил:
— Оно у меня измученное. Столько всего было…
Ассистент, которого звали Илья Кимович (а Гурский звал «Кимыч»), опять что-то буркнул в своем углу у аппаратов.
Гурский подумал.
— Я понимаю, Полушкин, о чем вы. Но все же оно молодое у вас, сердце-то. А воскресший организм мальчика, его душа дадут сердечным мышцам новые силы. Главное в ощущениях и переживаниях все-таки душа. А сердце — что? Аппарат для перекачки крови. Восстановится. Кстати, у вашего организма, а значит и у бывшего вашего сердца, повышенная способность к регенерации… Черепная травма ваша, кстати, ликвидировалась полностью… Эту способность к восстановлению тканей мы усилили. Вернее, она усилилась сама в процессе лечения. Возможно, это пригодится вам в будущем.
— В каком будущем?
— В вашем.
— А зачем мне будущее? — Это он опять же без выражения. Равнодушный такой вопрос.
— Я понимаю вас. Но вы еще почувствуете вкус к жизни.
«Зачем?» — опять хотел спросить Шурка. И вдруг (только сейчас!) холодком прошло по телу удивление. И даже испуг.
— А как же я сейчас… без сердца?
— Искусственное, — обыденным тоном отозвался Гурйкий. — Аппарат такой. Да вы не бойтесь, он надежный…
Шурка наконец старательно прислушался к себе. Кровь, кажется, толкалась в жилах. Чуть заметно, однако толкалась… По коже словно искорки пробежали. Шурка хотел двинуть рукой.
— Не шевелитесь, Полушкин. Пока рано.
— А когда будет можно?.. А что, я теперь так и буду с этим аппаратом?
— Нет, будет у вас сердце. Будет, Полушкин…
— Искусственное?
— Живое.
— Тоже… чье-то?
— Нет. Не «чье-то», а только ваше… Это особый разговор. Еще не время…
— А какое сейчас… время? Какое число?
— Сейчас, Полушкин, начало марта…
Шурка вытянул губы в трубочку и тихонько свистнул. И уснул…
Еще через пару дней Шурка стал замечать, что не совсем равнодушен к жизни. Кое-что доставляло удовольствие. Например, когда Гурский давал глотнуть из тюбика сладкой молочной кашицы. Или тихонько массировал Шуркины руки и ноги… Вообще нравилось, когда приходил Гурский. В его заросшем лице, в синих глазах всегда было спокойное веселье,
Илья Кимович нравился Шурке меньше. Костлявый, лысый, с клочками волос на висках, с натянутой кожей на худом лице. Не поймешь даже, старый или молодой. В глазах его всегда было недовольство (может быть, и притворное). Держался он так, словно ни в чем не разделял добрых надежд Гурского. Однако никогда не спорил открыто. Делал все, что скажет Гурский. Шурке тоже говорил «Полушкин», но обращался на «ты».
Помимо удовольствия ощущал Шурка иногда и досаду. Порой от того, что вовремя не подставили «утку». Порой от излишне яркой лампы. Но чаще всего — от мысли, что не попал в Лудова.
И Гурский это знал.
Однажды он сказал:
— Ну, а чего бы вы добились, если бы застрелили его? Была бы еще одна смерть. Добавили бы еще одну каплю к той критической массе зла, которая накопилась на Земле.
— Это не зло. Наоборот. Я хотел отомстить.
— Извечное земное заблуждение, будто местью можно что-то исправить. А получается все к худшему.
— Если бы вы знали папу… — сказал Шурка и вдруг заплакал. По-настоящему, горько, как в прежние времена.