Владислав Крапивин – Бабочка на штанге (страница 10)
– Садитесь вместе, если у вас какие-то дела. Я пересяду к Светлане Баковой, она одна…
– Хитрая! А у кого я спишу контрольную?
Я не однажды сдувал у Лёльки математику, потому что был туп в расчетах и формулах, как «перезрелый кочан».
Белобрысая добродушная Лёлька покачала зелеными сережками:
– Про параллельные миры читаешь, а простые правила по математике не можешь выучить.
– Ну и что? Великий Эйнштейн придумал теорию относительности, а простых формул тоже не помнил. Его в детстве звали «тупеньким»!
– Ты разве уже Эйнштейн?
– А ты не знала?!
Контрольная оказалась нетрудная. В задачке по определению вероятности я разобрался сам, а кое-что специально для меня решила Лёлька (вообще-то у нее был другой вариант). Обошлось.
День – субботний, поэтому четвертым и пятым уроками была физкультура. На школьном дворе. Бег на шестьдесят метров и прыжки в длину. Чибис, покачивая ногой, объяснил про растяжение и уселся в сторонке, верхом на гимнастическом бревне. Галина Антоновна посмотрела на него и решила:
– Тогда гуляй домой. Не разлагай своим праздным видом коллектив.
Я заикнулся было про больное горло, чтобы тоже «гулять», но Галина Антоновна сказала:
– Великий Станиславский в таких случаях кричал: «Не верю!» У тебя, Ермилкин, актерского мастерства – ни на грош.
Чибис помахал мне рукой и удалился, сдержанно прихрамывая. Он-то Станиславскому, наверно, понравился бы. А мне пришлось бегать и прыгать. Но все кончается. Через час, отпущенные, «так и быть, пораньше», мы похватали с травы рюкзаки – и по домам.
У Лёльки был большущий рюкзак, с чем-то тяжелым.
– Что там у тебя?
– Два электрических утюга, наш и соседкин. Я их на большой перемене забрала из мастерской, тут рядом…
– Давай, – сказал я.
Раньше я никогда не провожал Лёльку и вообще не ходил из школы с девчонками. Не ради какого-то принципа, а просто не случалось. Но сейчас я был благодарен Лёльке за контрольную.
– Возьми, – согласилась она. – А твой давай мне…
– Управлюсь с двумя.
Лёлька жила недалеко, но в том квартале, где я бывал редко. За логом, в районе Большое Городище, на улице Энгельса. Мы пошли через мост на Камышинской. Я шевелил плечами под лямками и один раз покряхтел.
– Тяжело?
– Ни капельки…
– Станиславский закричал бы: «Не верю!»
– Пусть он это своей жене кричит!
– Но он же давно умер!
– Тем более…
Скоро мы пришли к деревянным воротам с калиткой.
– Может, зайдешь? Хочешь чаю?
– Спасибо. Не хочу…
Я уронил в молодую сурепку рюкзак с утюгами, сделал «под козырек» (хотя козырька не было) и облегченно зашагал обратно. Хотелось оглянуться, но я почему-то стеснялся. Впереди, по бугристому асфальту с проросшими подорожниками, опять шагала моя тень – теперь съеженная, короткая. К подошвам липла тополиная кожура.
Я снова вышел на мост. Подскочил, лег животом на чугунные перила. Внизу, в загустевшей зелени, урчала почти невидимая речка Туренка (или иногда говорили «Тюменка»). Валялся в кустах ржавый кузов какой-то допотопной легковушки. Я вспомнил про «мазду» (правый руль), но прогнал боязливость.
За спиной проскакивали машины, в том числе и грузовые. Мост потряхивало. А потом кто-то тряхнул и меня. Толкнул, вернее. Легонько так, вежливо, под локоть.
Я съехал животом с перил, оглянулся.
Рядом стояли двое пацанят. Вернее, мальчик и девочка. Лет семи-восьми. Довольно потрепанного вида. Ну, девочка еще туда-сюда, хотя бы умытая. В клетчатом платьице, в простеньких колготках с дыркой на колене, с коротенькими, но толстыми косами, поверх которых курчавились завитки бронзового цвета. Круглолицая, светлоглазая… А мальчишка был в полинялом трикотажном костюме с пузырями на коленях и с перемазанными щеками. Глаза – густо-коричневые, с тенью от висков до переносицы. И… требовательные такие глаза.
Мальчишка сказал тихо и сипло:
– Послушай… ты можешь сделать доброе дело?
Вот вопросик!
– Ну… вообще-то могу, наверно. Смотря какое. Автомобиль подарить не могу…
– Не надо… – по-прежнему сипло отозвался мальчик. Он глядел на свои расхлябанные босоножки (из них торчали голые пальцы, и мальчик шевелил ими). Уши у него были большие и остроугольные, как у эльфов из мультиков. – Можешь дать пять рублей?
Подумаешь, «доброе дело»! Сейчас даже нищим подают десятку! А билет в автобусе стоит двенадцать рублей и обещают добавить еще! У меня же – вчерашняя добыча, двести пятьдесят!
Я достал блестящую монетку.
– На…
Он взял немытыми пальцами и тут же отдал девочке. А та вдруг заулыбалась, хорошо так.
– Спасибо… («Спа-аси-ибо», – получилось у нее протяжно и мягко).
– На здоровье!.. – хмыкнул я.
Но сразу уйти было неловко, они смотрели, будто собирались еще что-то сказать. И я спросил:
– А вам они зачем, эти деньги? Даже на жвачку не хватит… (Хотя какое мое дело?)
Они заговорили разом (голос мальчишки сделался чище):
– Это не на жвачку, это собаке…
– Она маленькая еще, почти щенок…
– Мы ее подобрали…
– А щенкам ведь надо теплую пищу, хоть раз в сутки… У нас было всего два рубля, а надо семь…
– Мы покупаем вермишель…
– Которая для быстрой варки…
– А! – догадался я. – «Вермишель быстрого реагирования»!
Они одинаково заморгали. Непонимающе. Я хмыкнул и подробно объяснил:
– У меня есть сестра. Такая вот, вроде вас. Однажды заварила себе эту вермишель, решила стать самостоятельной. Ну и почти сразу у нее скрутило живот. Целый час не слезала с горшка… Хотя виновата была не вермишель, а то, что сестрица перед этим стрескала четыре соленых огурца и запила пол-литрой молока. Но она все равно выла до вечера: «Это из-за нее…» Вот отец и сказал: «Написано – вермишель быстрого приготовления. А на самом деле – вермишель быстрого реагирования»…
– Ага, есть такие военные части, – серьезно уточнил мальчик.
А девочка добавила:
– Наш Бумсель так не реагирует. Лопает и миску вылизывает до полной медицинской чистоты…
– Я тоже, – признался я (ребятишки мне нравились). – Если дома нет готовой еды, завариваю и лопаю сразу две порции. И вылизываю…
– И мы… – сказал мальчик опять сипловато. – Если едим вместе с Бумселем. Когда ее много. Она нам нравится…
– Потому что называется так же, как мы…