Владислав Конюшевский – Комбриг (страница 50)
– Видите ли, уважаемый Чур Пеленович. Я не очень хорошо разбираюсь во всех этих ружьях. Но так вышло, что племянник моей двоюродной сестры – Хаим Ротман, чтоб он был здоров, служил на железной дороге и имел кое-какое отношение к военным поставкам. Ну там – сбруя для лошадей, седла и прочая амуниция. – Видя, что я набираю воздуха для отлупа, еврей перебил: – Погодите, я не закончил. Просто вышло так, что у него чисто случайно оказался паровоз со всякими этими стреляющими штуками.
Я удивился:
– Паровоз?
Иосиф Маркович отмахнулся:
– Ай, не надо ловить старого человека за язык. Паровоз, конечно же, давно уехал по своим паровозным делам. А вот несколько вагонов, еще с прошлого года, стоят в неприметном тупичке. Ведь так получилось, что товар этому неразумному шлемазлу достался довольно специфический. На рынок с ним не выйдешь и в розницу не поторгуешь. От таких вещей надо избавляться сразу и скопом. Но оптовым покупателем может быть или какая-нибудь армия, или… ну или армия поменьше…
Заметив заминку говорящего, я усмехнулся:
– Ага. Например, банда какого-нибудь батьки Бурнаша или «крестьянское войско» не менее абстрактного атамана Могилы. Только есть риск, что они вместо денег расплатятся пулей. Ну а госструктура просто отберет товар, и чтобы не попасть за решетку, придется еще и доплачивать.
Тот удрученно кивнул:
– Вот видите – вы меня сразу совершенно прекрасно поняли.
– А сколько там всего?
Собеседник пожал плечами:
– Сейчас я даже не знаю. Но через пару дней смогу предоставить полную номенклатуру находящегося в вагонах.
Почесав подбородок, я уточнил:
– А как с доставкой? Заметьте, я даже не спрашиваю, где вся эта радость находится. Могу только предположить, что где-то на территории УНР. Или вообще в Польше. И без доставки нам этот вопрос не интересен.
Тут я несколько слукавил, но вера в общую пронырливость пейсатого люда заставила меня выставить такие условия. И Маркович не подвел:
– Но это будет стоить дополнительно…
Улыбнувшись, ответил:
– Понятное дело. Только предлагаю все-таки более тщательно обсудить мой интерес относительно поиска заказанного в ближайших странах. Конечно же приморских. Потому что способ транспортировки и время прибытия в данном деле для нас очень важны.
Старик кивнул, и мы продолжили тему более углубленно. Просто потому что маленький гешефт Ротмана точно не покроет потребностей собираемых войск. Что нам несколько вагонов, тем более неизвестно чего? Винтовки там? Боеприпасы? Какие и к какому оружию? Маркович сам толком не знает. Так что вопрос экспроприации военных запасов в странах причерноморья по-прежнему остается животрепещущим.
Ну а закончив деловой разговор с не последним человеком еврейской общины, я вышел во двор. Просто размяться. К слову, погоды стояли замечательные. Днем даже плюсовые. В Москве, небось, уже снега по уши, а тут его и рядом нет. Ветер только дискомфорт доставляет, но сейчас и он затих. Кивнув часовому, я с удовольствием вдохнул сырой, свежий воздух, особенно приятный после душноватого помещения. А потом внимание привлекли звуки из беседки, превращенной в курилку. Электричество в Одессе присутствовало, и теперь, в свете лампочки, была видна толпа бойцов, сидевшая как внутри, так и снаружи – на лавочках. А в самой курилке зажигал наш гармонист-виртуоз и незнакомый паренек с гитарой. Хотя нет. Парень вполне даже знакомый. Из юнкеров. Я его на собеседовании видел, когда кандидат с комбатом-2 Даниловым общался. И сейчас, перебирая струны, он негромко напевал что-то совершенно незнакомое. При этом явно не романс, которые так любят исполнять бойцы из офицеров. Начала песни я не слышал, а сейчас, навострив уши и потихоньку приближаясь к солисту, уловил:
Жестом показал заметившим меня бойцам, чтобы они не вспугнули певца, присел на лавочку поближе и стал слушать. А вчерашний юнкер, ныне же морской пехотинец, душевно выводил:
Неслышно подошедший Лапин уселся рядышком (место ему тут же освободили) и, пихнув меня в бок, тихонько сказал:
– Во, видал? Про тебя уже песни сочиняют.
Я возразил:
– Не про меня, а про нас. И явно это дело рук того бойца с гитарой. Наши-то все больше на матерные частушки сбиваются. А тут прямо стиль чувствуется. Надо бы этого парнишку на заметку взять. Вроде фамилия у него… э-э… Свиридов?
Кузьма кивнул:
– Точно так. Боец второго батальона, первой роты, первого взвода – Свиридов Владимир Борисович. Из семьи военных. Отец убит во время Брусиловского прорыва. Мать с малолетним братом проживает в Можайске. Денежный аттестат Владимир оформил на них. Сам по себе парень общительный. Неплохо знает французский. Пишет стихи. И как видишь – сочиняет песни.
Я вытаращился на комиссара:
– Блин! Как ты это все запоминаешь?
Тот смущенно улыбнулся:
– Работа такая…
А еще минут через пять появилась Аленка. Ей также сразу освободилось место рядышком. Ухватив мужа за руку, она, прижавшись щекой к моему плечу, какое-то время тихо слушала вечерний концерт, периодически задавая разные вопросы. А потом, когда в солировании наступила пауза, наклонившись к уху, чмокнула куда-то в мочку и попросила:
– Сыграешь что-нибудь? Для меня. Просто настроение такое…
Я напрягся:
– Какое?
Но глядя на ее блаженную улыбку, успокоился и тут же получил подтверждение:
– Сказочное… Так хорошо внутри…
Ну что же. Если женщина просит… Подхватив Аленку под руку, пошел к беседке. Народ, разглядев командира, встрепенулся, но жестом успокоив вскочивших бойцов, я обратился к Свиридову:
– Володя, одолжишь инструмент ненадолго?
Тот даже покраснел (ну так – сам Чур его по имени знает!):
– Конечно, товарищ комбриг!
После чего, усадив жену, взял несколько аккордов. Гитара оказалась шестиструнной. И это хорошо. Я тут на семиструнке научился немного лабать и еще беру уроки у нашего гармониста. Но пока не очень в теме. В смысле играю хоть и хорошо, но чувствую, что до Борискина[36] не дотягиваю.
Зато шесть струн знакомы с седьмого класса. Вот как девочками стал интересоваться, так и научился. А теперь, с новыми возможностями организма, аж сам себе удивляюсь. Поэтому, проверив строй, улыбнулся Лене и начал играть. Без слов. Там в общем-то изначально слов никаких не было. Да и не нужны они[37]…
А когда закончил, жена подняла на меня затуманившиеся глаза и спросила:
– Что это было?
– Это? Это старый, красивый город, узкие улочки, синее небо, соленый ветер с моря и, конечно, самая прекрасная девушка на земле.
Морпехи вокруг тактично застыли, не желая разрушить очарование обстановки, а «самая прекрасная», благодарно шмыгнув носом и доставая платочек, ответила:
– Необычный вальс… Никогда раньше не слышала. И так славно он попал под настроение… А как называется?
Я улыбнулся:
– Ну, пусть будет… «Вечерний город» или «Струны моря», или свое что-нибудь придумай. В общем, как захочешь, так и назови!
Аленка удивленно хлопнула ресницами:
– Так это тоже твое?! Господи, какая прелесть! Это непременно надо переложить для фортепиано! А назвать… назвать – «Под небом Одессы».
От неожиданности я икнул, несколько сбивая общий романтизм и подумав, что чувство слова у мадам Свароговой развито просто необычайно, отдав гитару хозяину, вежливо попрощался со всеми и, подхватив жену под ручку, чинно удалился. В конце концов у нас еще типа первая брачная ночь ожидается, так что не будем терять время.
Следующие дни прошли довольно спокойно, хотя чувствовалось, что общее напряжение возрастало. В основном его приносили наиболее предусмотрительные ранние беженцы из «местечек» бывшей черты оседлости. Газетные новости, подогреваемые слухами, тоже будоражили умы горожан. Зная, что это только цветочки, я с интересом наблюдал развитие ситуации. Правда, один раз самому пришлось окунуться и поучаствовать в небольших разборках между свидомитами и прорусски настроенными гражданами. Все приключилось, когда пришел в офицерское собрание кавалерийской дивизии, расквартированной в городе. Можно было бы, конечно, забить на их приглашение, но это стало бы в корне неверно с политической стороны вопроса. Тем более что терзали меня смутные сомнения относительно комсостава армии УНР. Нет, сами офицеры и их немногочисленные солдаты вовсе не в вакууме жили, активно посещая митинги, проводимые Лапиным и его помощниками. И при этом многие довольно доброжелательно воспринимали идеи большевиков-жилинцев. Но сомнения были вовсе не в офицерах-УНРовцах. Просто к нам очень скоро прибудет усиленный полк добровольцев-деникинцев. И поначалу я как-то вообще по этому поводу не парился. Нормальные, адекватные, обстрелянные люди, с которыми сложились довольно неплохие отношения.
Но, судя по донесениям, тут может вылезти большая проблема. Просто, как оказалось, мои морпехи из бывших деникинцев воспринимают местных офицеров, служащих в армии УНР, довольно презрительно, считая их изменниками! Рассуждая так: пока Россия вела мировую войну, бывшие офицеры русской армии дали присягу какой-то невнятной Украине и с немцами в десна долбились. Наружу это не выносится, но вот в разговорах нет-нет да и проскакивало. И это люди из бригады, которых комиссар обрабатывал многие часы! Более того – «французы», попав под влияние моих гавриков, тоже начинают что-то подобное вякать. А когда появится офицерский полк, что будет? Деникинские отморозки прямо в лицо выскажут разным хорунжим, сотникам и прочим панам полковникам, что они о тех думают. И как их потом разнимать?