Владислав Колмаков – Тихий океан (страница 58)
– Ну, что скажешь, баронет?
– А можно я промолчу?
Обсуждать фильм и Татьяну Матвеев решительно не желал. Тем более с Олегом. Тогда, той ночью в Арденнах, он ведь про нее ничего не знал. Это потом уже выяснилось, что Татьяна и Олег знакомы и как бы даже более чем знакомы…
– А можно я промолчу? – голос не дрогнул и рука, подхватывающая чашечку с кофе, тоже.
– А что так? – поднял бровь Олег, совершенно не похожий на себя самого, какого знал и с каким дружил Степан. – Я тебя вроде бы ни в чем не обвинял…
– Ты не обвинял, – согласился Матвеев и демонстративно сделал глоток кофе.
– Ага, – глубокомысленно произнес Ицкович и выпустил клуб ароматного дыма.
– И что это значит, господин риттер? – закипая, «улыбнулся» Степан. – Вы что же, во мне ни совести, ни дружеских чувств не числите?
– О, господи! – воскликнул Олег. Казалось, он совершенно сбит с толку столь ярко выраженными чувствами старого друга, которого знал не хуже, чем тот его. – Мне тебя теперь утешать надо?
– Меня не надо.
– Так и меня не надо, – улыбнулся Шаунбург очень знакомой, вернее, ставшей уже знакомой за прошедшие полгода улыбкой. – А потому возвращаюсь к первому вопросу. Что скажешь?
– Скажу, что у тебя оказалось совершенно невероятное чутье, – сдался, наконец, Степан. – А она – талант.
– Да, – кивнул Олег-Баст, – она талант. И это замечательно, поскольку совершенно меняет расклад в нашей игре, сам знаешь с кем.
– Ну да, – согласился Матвеев, который и сам уже об этом думал. – Им теперь придется быть крайне осторожными с мадемуазель Буссе. Это – с одной стороны. С другой – она уже имеет или будет вскоре иметь в их глазах свою собственную, никак с тобой не связанную ценность. Ведь знаменитость способна приблизиться к таким людям…
– Ольга Чехова, – кивнул Ицкович. – И к слову, мне тут одна птичка напела… Знаешь, кто к нашей певунье проявил совершенно определенный интерес?
– Морис Шевалье.
– Пустое, – с улыбкой отмахнулся Олег. – Пикассо уже написал ее портрет и заваливает цветами.
– А?..
– А она… Впрочем, разве это наше дело?
Показалось Степану, или на самом деле в голубых глазах фашиста проступила вполне еврейская грусть? Возможно, что и не показалось, но вот его действительно вдруг снова накрыло волной раздражения. На себя, на нее, на Олега… Однако раздражение раздражением, главное было в другом, в том, о чем Матвеев никому даже намекнуть не мог.
Так он тогда сказал, потому что так и думал. Однако теперь – и полугода не прошло – все представлялось совсем по-другому. Вот, казалось бы, случайное действие – убийство Генлейна, а какие, черт возьми, последствия! И ведь Олег клянется и божится, что никаких «многоходовок» у него тогда в голове и в помине не было. Генлейн всплыл в памяти почти случайно, притом, что Ицкович толком не знал даже, кто он такой, этот чешский учитель физкультуры, и на кого на самом деле ставит в своей борьбе за равноправие немцев. Советская школа, как известно, самая лучшая в мире, и там им всем рассказали, что Генлейн фашист. А ставил этот фашист, как оказалось, отнюдь не на Гитлера. Он был, разумеется, немецкий националист, но не нацист в духе германской НСДАП, и ориентировался скорее на Австрию и, как ни странно, на Англию, с разведкой которой был связан. Но все это знал Степан и знал не тогда, а теперь. А вот тогда, когда полупьяный от «эффекта попаданчества» Ицкович ехал в Прагу, единственное, что было известно наверняка, так это то, что у лидера партии судетских немцев в 1936 году нет еще – просто не может быть – серьезной охраны. Эта-то «малость» и решила дело, и, гляди-ка, куда она их теперь привела!
Во-первых, судетский кризис случился на два года раньше «намеченного» и в совсем иной политической обстановке, осложненной к тому же еще одним политическим убийством – на этот раз маршала Тухачевского в Париже. И Мюнхена нет, и пока не предвидится, и Франция настроена весьма воинственно, если не сказать, агрессивно и явно антинемецки. И не только Франция. Теперь после крови – и, надо сказать, большой крови, пролитой в Судетах, – сдаваться на милость победителя, буде ими окажутся немцы, чехам никак не с руки. И, кажется, в Праге кое-кто это уже твердо осознал и выводы, однозначные, из этого осознания сделал. Бенеш – демократ хренов – договорился с националистом Гайдой, возвратив того уже в апреле на действительную службу и, что характерно, в той же должности, с какой генерала убрали десять лет назад, обвинив – вот юмор-то где! – в шпионаже в пользу СССР. И вот теперь, уже заместитель начальника чешского генерального штаба, генерал Гайда, «пробивает» в парламенте новый план вооружений. И откровенно готовит страну к войне на два фронта: против Австрии и Германии, имея при этом за спиной опасную до крайности и ничего не забывшую Польшу[80]. Но и в самой Германии не все так гладко, как случилось в известной истории. О том, что немецкий генералитет был на самом деле отнюдь не в восторге от резких «телодвижений» фюрера, им – то есть Степану и остальным – Ольга рассказала еще в Арденнах. Однако в реальной истории армия быстренько заткнулась, стоило Адольфу «переиграть» Антанту в вопросе о ремилитаризации Рейнской области. И сейчас, когда Гитлер получил такой афронт, положение в Германии безоблачным уже отнюдь не выглядело. И в Судетах пощечина, и в Рейнской области удар под дых. Впрочем, обольщаться не стоило. Оппозиция в Германии еще по-настоящему не созрела, да и не успеет созреть, если ей, разумеется, не помочь. Уже в начале мая появились первые признаки того, что Англия продавит все-таки возвращение Рейнской области Германии. Не совсем так, как хотел Гитлер, но в качестве компенсации за «умиротворение» Судет. Так что свой политический козырь Гитлер все-таки получит, и с этим, к сожалению, ничего уже не поделаешь. И все-таки, все-таки… Два, казалось бы, случайных «теракта», а на выходе совсем другая история, а на носу еще и Испания, и другие задумки в запасе имеются. Так что, выходит, все не зря.
«Не зря», – окончательно решил Степан, подавив поднявшуюся было тоску, и уже спокойно, без раздражения и чувства вины, взглянул на рекламный плакат «Танго в Париже».
Татьяна была хороша на нем. Не лучше Фионы, разумеется, но тоже красавица, и…
«Все будет хорошо, – твердо сказал себе Матвеев, прикуривая очередную сигарету и подзывая официанта, чтобы заказать еще вина. – А если и плохо… то хотя бы не зря».
Вероятно, ему следовало бы подумать о найме какого-нибудь приличного жилья. О, нет, – ничего роскошного, но все-таки свое, пусть и весьма условно «свое». Гостиница никогда не станет местом, которое можно назвать домом, даже если это очень хорошая гостиница.
Виктор поправил перед зеркалом шейный платок, сдвинул чуть вниз – на нос – очки с круглыми стеклами, так, чтобы можно было при желании посмотреть поверх дужек, усмехнулся в стиле Джонни Деппа, глянул на часы: без десяти девять, – и вышел из номера. После вчерашнего можно было бы и не вставать в такую рань, но привычка – вторая натура, а «вчерашнее» – теперь уже не что-то из ряда вон выходящее, но образ жизни. И раз уж проснулся, то следует подумать о еде, а это, увы, не что-то такое, что, не имея собственной кухни, получить можно только в каком-нибудь кафе или бистро, – в гостиничном ресторане ему не нравилось не только меню. Слишком большое помещение, слишком много народу, а Виктору за завтраком хотелось побыть «одному». И пусть для человека, не первый месяц проживающего в гостинице, одиночество принципиально недостижимо, но стремиться-то к идеалу никто запретить не может. А тихое уютное кафе – всего в пяти минутах неторопливой ходьбы…
Хозяин Виктора уже знал, а потому, не задавая лишних вопросов, положил на столик утреннюю «Le Figaro» и поставил стакан минеральной воды «Perrier». Ну, а кофе с коньяком – единственная «еда», на которую Виктор был способен по утрам, – должны были появиться чуть позже. Но Федорчук никуда и не спешил. Он выложил на столешницу сигареты и спички, закурил и раскрыл газету.
«Однако!»
Трудно сказать, было ли интересно читать газеты в «настоящем» 1936 году, но сейчас, что ни день, пресса приносила такие новости, что оставалось только руками развести! И что же, милостивые государи, должно означать данное сообщение? Ездил ли Бенеш в Москву в конце июня тридцать шестого? Этого, скорей всего, не смогла бы сказать даже знающая, казалось, все баронесса Альбедиль-Николова. Однако, если брать события «в целокупности», чехи не уставали удивлять ошеломленную Европу своими крайне резкими движениями. Впрочем, кое-кто им в этом самозабвенно помогал, так что скучать не приходилось. Не успела еще угаснуть пальба в Судетах, и Лига Наций – не без вмешательства одного из ее создателей[81] – только-только начала неторопливый разворот «лицом к немецкой проблеме», а в Праге, при молчаливом одобрении Коминтерна, уже состоялся противоестественный союз коммунистов, национально-социалистической партии, Града[82], и крайне правых. Похоже, Бенеш и некоторые другие чешские политики успели осознать, чем чреваты для них последние события в Судетах. Но, с другой стороны, не в вакууме же они жили? Отнюдь нет. Германия заключила союз с Австрией, и сближение этих двух стран, населенных, в сущности, одним и тем же народом – немцами – начинало пугать не одних лишь чехов. Но ведь в Берлине и Вене не молчали, а говорили, и говорили нервно и громко. Почти кричали.