Владислав Колмаков – Тихий океан (страница 57)
Прочитав послание от любимых женщин, Баст с легким сердцем доверил почте две готовые статьи для берлинских газет. Одну – о Каталонии и царящем в ней политическом напряжении, выражающемся, в частности, в волне новых убийств священнослужителей, не пощадившей даже монахинь-бенедиктинок, и вторую – о местных белых винах, где фон Шаунбург от чистого сердца пропел свою «песнь песней». Между тем, настоящей статьей была только первая, что же касается второй, то эту будут расшифровывать в Гестапо, а напечатают ли ее когда-нибудь и кто, – уже совершенно другой вопрос.
Итак, письма ушли, и Баст совсем было задумался: а не пойти ли ему в штаб флота – тут всего-то от «Почты» десять минут ходьбы – рядом с управлением порта, и не поискать ли там капитана Эскивеля, но его прервали на самом интересном месте.
– Себастиан! Дружище!
«О, господи!» – но никуда не денешься. К нему, радостно улыбаясь, шел Фриц Готтшед. Фриц, как и Баст, последний месяц слонялся по Испании и Марокко и при этом вел себя настолько подозрительно, что Шаунбург даже запросил Берлин на предмет «кто есть кто?». Однако выяснилось, что Готтшед просто болван, но болван полезный, так как оттягивает на себя внимание чужих контрразведчиков, позволяя Себастиану наслаждаться относительным покоем.
– Боже, как я рад вас видеть! – обменявшись рукопожатиями, они закурили и вышли на улицу. – Когда вы приехали, Себастиан? Где вы были? Куда вы пропали тогда, в Малаге? Пойдете в клуб?
Вопросов было слишком много, но в том-то и заключалась прелесть этого человека: можно выбирать самому, на какой из них отвечать.
– Какой клуб вы имеете в виду, Фриц?
– У нас тут неподалеку есть импровизированный журналистский клуб. В кафе «Флора».
«У нас. Надо же!»
– «Флора»?
– Пойдемте?
– Почему бы и нет! – согласился Баст, и они отправились в кафе. А первым человеком, которого Баст увидел, войдя в затянутый табачным дымом зал «журналистского клуба», оказался не кто иной, как помянутый уже сегодня утром Майкл Гринвуд, четвертый баронет Лонгфилд.
«Случай? Возможно. Но уж больно странный случай».
– Вы не знакомы, господа?
– Мне кажется, мы встречались…
– В Антверпене, – «предположил» Баст.
– Нет, – покачал головой Майкл. – Нет. По-моему, в Амстердаме!
– Точно! – облегченно улыбнулся Баст. – Но вы должны меня извинить, я совершенно не помню, как вас зовут.
– Взаимно! – улыбнулся в ответ Гринвуд, и они, наконец, познакомились.
Опять было жарко.
«Или лучше сказать – снова?»
С русским языком происходили совершенно удивительные вещи. Вчера, например, гулял он по бульвару Рамблас. Один. Без цели. Просто вышел ближе к вечеру из отеля с надеждой поймать прохладный морской бриз. И не ошибся: ветерок, то слабый, едва заметный, то резкий, порывистый, замечательно освежал лицо. И пах дивно. Морем. Даже курить не хотелось, чтобы не перебивать табачным дымом неповторимый аромат «южных морей». Так и гулял, со шляпой в одной руке и незажженной сигарой – в другой.
Как ни странно, встретил пару знакомых – вот уже и знакомыми обзавелся! – и вдруг услышал за спиной разговор двух женщин. Степану показалось, что обе они молоды и красивы. Жгучие брюнетки, как Кармен в виденном им в другой жизни испанском фильме-балете. И он стал придумывать им облик, одежду и тему разговора – развлекался без какой-либо специальной цели. Просто, чтобы время убить, никак не более. Ни романа, ни интрижки заводить Степан не собирался, все еще находясь в состоянии острой влюбленности в Фиону. Но игра ума – это всего лишь игра, не правда ли? И прошло не менее пяти минут, прежде чем он осознал, что говорят женщины по-русски и обсуждают декоративное искусство совершенно неизвестных Матвееву художников: Монтанера и Кадафалка. Вот, что творилось с его русским языком. Безумие какое-то, одним словом, но, тем не менее, факт.
Степан вздохнул, изобразив образцово показательный «тяжелый вздох», и начал одеваться. Делать нечего – Испания не Африка, и появляться на публике в «колониальных» шортах и пробковом шлеме не стоило.
«Не поймут-с…»
Светлые чесучовые брюки, белая рубашка… и, поскольку, еще не вечер и не на деловую встречу идет, можно обойтись без галстука, пиджака и – «Пропади она пропадом!» – шляпы. И все равно не то, не так и вообще неудобно.
«Боже! – подумал Степан, покидая гостиничный номер. – Как я буду пахнуть уже через полчаса!»
Но, увы, здесь и сейчас с дезодорантами дела обстояли не лучшим образом и еще долго будут так обстоять. Придумать бы что-нибудь эдакое, да внедрить, – изрядно можно обогатиться. Однако не судьба. Как и из чего делают дезодоранты, не знал никто из их маленькой компании, даже «великий химик» Витька Федорчук. «Девки» вон носятся с идеей прокладок и тампонов[79], но это ведь тоже отнюдь не детская технология. Гигроскопические материалы на дороге не валяются, а если где-нибудь и существуют в природе, то и стоят соответственно. Поэтому и приходилось пока обходиться тем, что все-таки есть: жутко неудобным ароматизированным тальком, ну и одеколоном злоупотребить пока еще в порядке вещей.
На улице оказалось чуть лучше, чем в номере, хотя ни бриза, ни электрического вентилятора в наличии не имелось. Но на широкой – по-ленинградски просторной – Виа Розелло дышалось и потелось скорее нормально, чем экстремально. И не надо ограничивать себя в выборе напитков.
Степан прошел немного по проспекту и, подобрав заведение по вкусу, присел за выставленный на тротуар столик.
«Стакан холодного cava brut nature – вот что нужно человеку, чтобы спокойно встретить… очередной день».
Местные шампанские, ну да, ну да – игристые – вина ничем, кроме цены, разумеется, от французских не отличались. Даже, напротив, это вот охлажденное на льду сухое вино из Приората, что неподалеку от Террагоны, оказалось на вкус – во всяком случае, на вкус Матвеева – даже лучше какого-нибудь Дом Периньон.
Степан сделал пару глотков, чувствуя, как освежает вино, вобравшее в себя знобкую прохладу горных ущелий и ледяное веселье срывающихся со скал струй. Жар полуденного солнца южных склонов. Ну, и легкий привкус белого винограда на самой границе чувственного восприятия и, как говорят специалисты, минеральную ноту, добавляющую вкусу недостающей другим напиткам остроты.
«Классное бухло, короче!»
К сожалению, не надев пиджак, он лишил себя удовольствия подымить под шампанское кубинской сигарой, но сигарету все-таки закурил и, затягиваясь, увидел на противоположной стороне проспекта рекламу «Танго в Париже». Ну и что, казалось бы? Эка невидаль – реклама фильма, успевшего за считанные дни стать хитом сезона. И плакаты висели везде, где можно, и песенки Виктории Фар крутили чуть ли не в каждом кабаке. И цвет волос «La rubia Victoria» начал стремительно завоевывать умы женщин и сердца мужчин, а юные девушки перестали выщипывать брови «под Марлен Дитрих». Но у Степана, который по случаю знал актрису значительно лучше, – «м-м-м… м-да, ну так вышло…» – реакция на улыбающуюся Татьяну оказалась, как изволит выражаться доктор Ицкович, парадоксальной. Никакой радости или удивления, но только внезапный приступ острой тоски с примесью не вполне понятного раздражения.
Степан сделал еще глоток вина и почти через силу заставил себя отвести взгляд от улыбающейся Татьяны-Виктории, танцующей танго с нестареющим Морисом Шевалье. Вообще-то по последним данным, голливудский француз слишком много времени проводил в непосредственной близости от дивы Виктории, но, с другой стороны, Матвееву от этого было не легче. Да и дяденька Шевалье не мальчик уже. «Папику» под пятьдесят должно быть, а туда же…
«Под пятьдесят… – кисло усмехнулся в душе Матвеев. – А мне тогда сколько? И кто тогда я?»
Вопрос не праздный, и по другому, правда, поводу подобный вопрос прозвучал совсем недавно. Всего неделю назад.
Сидели с Олегом в кабаке на набережной в Барселонетте. Смотрели на спокойное море и корабли. Слушали крики чаек… Кофе, хорошая сигара – у каждого своя, в смысле своего сорта, бренди – интеллигентно, без излишеств и извращений – и неспешный разговор о том о сем, хотя если приглушить голос, то можно вообще обо всем: все равно никто не услышит и по губам не прочтет. Ну, разве что, через перископ подводной лодки, но это уже из «Флемингов», и к ним двоим никакого отношения не имеет.
– И попрошу без антисемитских намеков! – надменно поднял темную бровь фон Шаунбург на какую-то совершенно, следует отметить, невинную шутку Матвеева. – Антисемит, господин Гринвуд, у нас один, и он – я. По служебной необходимости, так сказать, по происхождению и душевной склонности.
– Кто? Ты – антисемит?! – почти искренне удивился Степан.
– Я! – чуть ли не с гордостью подтвердил Олег.
– А я тогда кто? – ответил Матвеев словами из старого анекдота про новых русских.
– А вас… англичан никогда толком не поймешь. Туман. Смог.
Вот так вот, и что он хотел этим сказать? На какую заднюю мысль намекал? И кто он, Майкл Гринвуд или Степан Матвеев, на самом деле, здесь и сейчас? Хороший вопрос, иметь бы к нему и ответ.
А разговор между тем продолжался и нечувствительно перешел на «Танго в Париже». Да и странно было бы, если бы не перешел.
– Ну, что скажешь, баронет? – говорили по-французски, просто потому что так было удобнее. Не надо перестраиваться каждую минуту и «фильтровать базар» тоже не нужно. На каком бы еще языке и говорить между собой двум образованным «русским» людям: немцу и англичанину?