Владислав Хохлов – Красный Герцог (страница 82)
Завязалась драка, в ходе которой оба человека наносили друг другу удары кулаками и ногами, пытаясь оттолкнуть противника или повалить его на пол. Увидев очередной акт насилия, Анна спряталась под кроватью. В отличии от Диди, Генрих активно менял место драки, медленно переходя на балкон, дополнительно толкая и швыряя своего оппонента. Диди быстро смекнул что к чему, — бросив быстрый взгляд через двери, он приметил смертельную высоту, — ему понравилась идея его противника и, он с азартом на лице тоже хотел ею воспользоваться. У каменных перил столкнулись два совершенно разных человека: тот, кто был ведом хладнокровной жестокостью и тот, кто ещё ощущал последние дуновения прохладного ветра и пытался дальше быть
Через несколько минут Генрих очнулся снаружи здания. Смотря на небо, он видел плотное скопление тучи над головой. Было достаточно темно, и, невозможно было понять, как был час. Поднявшись на ноги, Генрих не видел и не слышал никого, словно остался один. С балкона комнаты сестры на него не смотрел Диди, жадно вкушая свою победу. Только лейтенант и сам знал, что ему не победить, поэтому ему оставался только побег. Офицер направился ко внешнему двору.
Выйдя ко входу в замок, Генрих начал оглядываться, но никого не было рядом — ни единой живой души. Несмотря на то, что вечер ещё не наступил, пасмурная погода с самого утра делала день на удивление мрачным. Пришлось напрячь своё зрение, чтобы увидеть то, что скрывается в тенях. Юноша проиграл — он потерял свою сестру, позволил забрать её. Он нарушил собственное обещание о том, что должен был обезопасить и спасти Анну. Когда Генрих смотрел на каменный пол, на лежащие под собственными ногами большие и маленькие осколки стены и черепицы, он хотел бы разозлиться, как тогда, когда потерял девочку в лесу. Он мог бы убить себя, лечь на земле и навсегда закрыть глаз, — умереть от одиночества и горя, как его мать. Только не такова была судьба человека, что не мог умереть навсегда.
Резкий свет освятил Генриха и осветил ошмётки замка. Этот яркий и резкий свет в темноте оказался словно спасительным маяком, и, Генриху хотелось смотреть на его источник. В голове сразу всплывало воспоминание, как выйдя утром в огород, он видел свою маму, чьи золотистые косы становились яркими, словно маленькие лучи солнца. Где-то за этим новым лучом света могла стоять Петра, и, Генрих хотел, чтобы она там была. Почти сразу, как появился этот свет и разрезал тени, он помчался в сторону юноши. Офицеру никак не хотелось сходить с пути, он хотел, чтобы этот свет ударил в него; он думал, что его мама бежит к нему, бежит к своему ребёнку, чтобы успокоить его и помочь. Когда Генриха обнимали на бегу, он всегда мог устоять на месте, хоть и прилагая для этого иногда большие силы. У него всегда получалось устоять на ногах. Сейчас на большой скорости его подхватила поверхность чего-то твердого и широкого, что не могло быть человеческой кожей, и, юноша улетел вместе с ярким светом к каменным стенам соседней пристройки. После оглушительного шума и поднявшегося в воздух клуба дыма, Генрих очнулся от этого наваждения. Когда пыль осела на землю, перед юношей встала картина: бывшая машина Франца впечатала его тело прямо в здание, лишив возможности бежать и сражаться. У Генриха не получилось оттолкнуть автомобиль или вылезти на более открытое пространство. Он застрял.
Вскоре, после нескольких попыток освободится, раздался кашель и из машины вылез Диди. Он с грустным лицом посмотрел на Генриха и молча пошел внутрь замка. Офицер попытался достать пистолет, но понял, что тот был раздавлен вместе с берцовой костью. Через пару минут лейтенант вернулся во двор, ведя с собой за руку маленькую девочку. Генрих наблюдал, как Анна смотрела на холодный пол красными от слёз глазами, за эти долгие секунды она не проронила ни слова.
— Анна! — пытался позвать её Генрих, желая помешать Диди окончательно одержать победу. — Анна!
Девочка продолжала идти дальше, пересекая двор и переступая через обломки замка. Она не бросала взгляд на брата, даже на маленькую секунду. Ей приходилось тратить много сил, чтобы не плакать и не смотреть на Генриха.
— Ты ублюдок! из-за тебя всё это! Из-за тебя погибла моя мать! это ты забрал Анну в приют, ты убил всех! По твоей прихоти на нас напали местные и убили моих людей! По твоему приказу Эльвира покушалась на меня! Это всё ты! — Генрих кричал так сильно, чтобы его слышали не только Диди и Анна, а даже те, кого он мог не видеть.
Лейтенант, пройдя ещё несколько шагов, резко остановился.
— Эльвира… она не должна была во всём этом участвовать… Ты думаешь, я хотел такого конца?! Если бы за рулём машины сидел мой человек, он бы ушёл от удара, всё было спланировано! Мне жаль твою мать, я хотел сделать всё как можно лучше для матери и ребёнка! — Диди смотрел на Генриха, из его глаз текли искренние слёзы. — Но ты… ты всё сделал куда хуже… Убийца!.. Всё должно было пройти гладко! Груз должны были по-тихому украсть, а тебя через месяц перевести, и ничего бы не было.
Генрих молча смотрел на плачущего мужчину, осознавая своё поражение с самого начала новой карьеры. Он проиграл ещё тогда, когда в Керхёфе ему пришло письмо из штаба.
— Позволь хотя бы попрощаться с сестрой в последний раз, — тихо попросил Генрих, предполагая, что за его грехи даже такого он будет не достоин.
— Я этого не позволю… — ответил ему Диди и начал уходить.
Анна стояла на месте, и когда мужчина пошел дальше, она просто отпустила его руку. «Я хочу…» — сказала девочка. Лейтенант нехотя не стал вмешиваться.
Маленькая девочка подходила к своему брату, когда он смотрел на неё холодным взглядом. Он мог бы почуять большой прилив радости или надежды, но он просто видел хорошо знакомого ребёнка, что был всё ближе и ближе.
— Я вернусь через много-много лет и выращу такой большой сад, чтобы он был самым красивым во всем мире. Ради мамы и папы, Эльвиры и Вольфганга, меня и… — Анна сделала небольшую паузу, будто слово что вертится у неё на языке, даётся с ужасной болью в сердце, — …тебя.
Генрих понимал, что эта речь очень трогательна — она могла бы легко сравниться с любыми античными и современными трагедиями и историями: в ней не было напускного пафоса или излишней театральщины, только чувства, самые настоящие и живые чувства.
— Я всё это делал для тебя.
— Мог спросить, чего хочу я, — утирая слёзы говорила Анна, пытаясь держать на лице фальшиво-привычную улыбку.
— Могу сейчас. — Генрих вынул из своего нагрудного кармана материнский платок, что забрал из дома, и, дотянувшись им до сестры, вытер её слёзы. — Чего ты хочешь?
— Я хочу, чтобы тебя не было, не хочу помнить тебя, — сказала через новый поток слёз девочка. — То, что ты сделал — неправильно. Ты — настоящее чудище.
— Понимаю… — Генрих видел, как состояние его сестры стремительно приближалась к новой панической атаке, в его голове кружились мысли, что с самого начала он делал всё неправильно, для сестры он был хуже, чем кто либо-другой, только он понял это слишком поздно.
— Иди ко мне, — сказал он, надеясь успеть до того, как его сестра может потерять сознание.
Словно под влиянием таинственной флейты крысолова, Анна послушно начала карабкаться по разрушенному автомобилю, пока не залезла на капот. Сидя выше своего брата, она смотрела ему в оставшийся целый и неприкрытый глаз. Она хотела найти в нём что-то кроме холода и безразличия. Сняв глазную повязку, девочка обнажила второй глаз брата, который, как и в прошлые разы, оставался ужасно изуродован.
— Помнишь, как я с Вольфом пошел в лес, в последний раз? — поинтересовался Генрих. Девочка безмолвно кивнула.
Юноша осторожно взял свою сестру за кисть руки и медленно потянул к себе, девочка не сопротивлялась. Другой рукой Генрих достал из внутреннего нагрудного кармана старый кинжал, коим когда-то его пыталась убить Клара.
— Вечером я рассказывал, что у чудищ каменные и холодные сердца, — им неведомы чувства других, поэтому они и творят зло. Ты знаешь какое у них слабое место… — Генрих медленно высвободил кинжал из ножен и вложил рукоять в руки девочке.
— Нет! — начала возражать Анна, понимая к чему всё идёт.
— Ты знаешь, они возвращаются. Тебе надо забыть меня, — говорил Генрих это, осознавая, что свою обязанность перед сестрой. Это была его последняя попытка помочь человеку, которого он хотел защитить.
Анна перестала отчаянно сопротивляться, утонув в новом потоке слёз, она просто молча смотрела на то место, куда двигалось острое лезвие, и ощущала, как её брат обхватил маленькие ладони, что сжимали острый кинжал. «Любимый поможет обрести покой» — именно эта фраза и открылась в сознании юноши, когда он вспоминал трогательную кончину барона. Именно сейчас Генрих знал, что его сестра — тот самый человек. Его палач и спаситель. Медленными движениями Генрих пронзил свой мундир, и нож плавно вошел в грудь.