Владислав Ходасевич – Стихотворения (страница 33)

Не бойтесь, не потонем мы». Под утро, дымкою повитый, По усмирившимся волнам Поплыл баркас полуразбитый К родным песчаным берегам. Встречали женщины толпою Отцов, мужей и сыновей. Он миновал их стороною, Угрюмой поступью своей Шел в гору, подставляя спину Струям холодного дождя, И на счастливую картину Не обернулся уходя. Изломала, одолевает Нестерпимая скука с утра. Чью-то лодку море качает, И кричит на песке детвора. Примостился в кофейне где-то И глядит на двух толстяков, Обсуждающих за газетой Расписание поездов. Раскаленными взрывами брызжа, Солнце крутится колесом. Он хрипит сквозь зубы: Уймись же! — И стучит сухим кулаком. Опрокинул столик железный. Опрокинул пиво свое. Бесполезное – бесполезно: Продолжается бытие. Он пристал к бездомной собаке И за ней слонялся весь день, А под вечер в приморском мраке Затерялся и пес, как тень. Вот тогда-то и подхватило, Одурманило, понесло, Затуманило, закрутило, Перекинуло, подняло: Из-под ног земля убегает, Глазам не видать ни зги — Через горы и реки шагают Семиверстные сапоги.

Берлинское

Что ж? От озноба и простуды — Горячий грог или коньяк. Здесь музыка, и звон посуды, И лиловатый полумрак. А там, за толстым и огромным Отполированным стеклом, Как бы в аквариуме темном, В аквариуме голубом — Многоочитые трамваи Плывут между подводных лип, Как электрические стаи Светящихся ленивых рыб. И там, скользя в ночную гнилость, На толще чуждого стекла В вагонных окнах отразилась Поверхность моего стола, — И, проникая в жизнь чужую, Вдруг с отвращеньем узнаю Отрубленную, неживую, Ночную голову мою.

«С берлинской улицы…»

С берлинской улицы Вверху луна видна.