Владислав Гончаров – Победы, которых могло не быть (страница 65)

«Endlich schlagen wir die Tor ein!» («Наконец-то мы проломили ворота!») Толпа дружно обмывала радостное событие. Добропорядочные бюргеры Запада и Востока размахивали бутылками, щедро угощали незнакомых людей и дарили цветы кисломордым пограничникам. Вскоре верхняя кромка стены была облеплена людьми настолько плотно, что они начали сваливаться вниз, на головы ликующих «западников» и в недавнюю «мертвую зону», на головы «восточников» — и с той, и с другой стороны толпа была настолько плотной, что ни один из падающих не долетал до земли.

Пожилой берлинец с Борнхольмерштрассе настолько торопился на всеобщее торжество, что накинул пальто прямо на ночную рубашку.

— Icke wa schon inne Bett, die Alte jeht noch mit’m Hund runta, da kommt ruff und sagt: Mensch, du die jehn alle nach'n Westen. (Я уже лег в кровать, старуха пошла прогулять собаку, а потом возвращается и говорит: «Слушай, все наши пошли на запад»).

— Ну я ей говорю: «Rede keinen Quatsch!» («Не пори чепуху»).

— Nein, die tun's wirklich. (Да нет, точно).

Урсула Кремер была в числе первых прорвавшихся. Некий Wessie (западноберлинец) окатил ее струей пенящеюся шампанского, словно велосипедистку, выигравшую трудный заезд. Плакавшая от счастья Урсула, расцеловала незнакомца.

Американский телевизионный репортер взобрался с помощью своею ассистента на стену и принялся, захлебываясь, вещать далеким зрителям про «запах свободы» Ассистент снимал его на фоне толпы, отламывающей от стены куски бетона.

Гейдельбергскую студентку Ути Хофф, впервые за двадцать два года своей жизни приехавшую в Берлин, ликующая толпа чуть не размазала по стене, однако потом чьи-то руки вытащили ее наверх. Неожиданным спасителем оказался Йохен Кулиговский, сверлильщик с одного из восточноберлинских заводов. Через девять месяцев Ути и Йохен назвали своего сына Чарли — в честь всемирно известного контрольно-пропускного пункта «Чекпойнт Чарли».

В 22.30, в ответ на просьбу сделать заявление для «Радио Свобода», правящий бургомистр Берлина Вальтер Момпер сказал: «Я еще не успел осмыслить происходящего». В этот момент ему передали записку от шефа западноберлинской полиции: «Огромные толпы прорываются сквозь стену, ситуация на пограничных пунктах стала совершенно неуправляемой».

Момпер прочитал записку и сказал: «Freunde, mein Platz ist jetzt woanders» («Друзья, мне нужно быть в другом месте»). Покинув студию, он направился прямо к Стене. Машина бургомистра с большим трудом пробиралась вдоль запруженной тысячами людей, гудящей сотнями автомобильных клаксонов Курфюрстендамм и, наконец подъехала к КПП «Инвалиденштрассе». Людской поток не вмещался в ворота, перехлестывал через стену.

В Главном полицейском управлении Берлина комиссионер Райнер Борштайн, отвечавший за сектор Бранденбургских ворот, едва ворочал языком. «Я давно сорвал себе голос,— хриплым шепотом объяснил он репортеру.— Мы, полиция, не можем сделать ровно ничего».

Под завязку набитый людьми поезд городской электрички въехал на мост, пересек Шпрее и проследовал дальше, не останавливаясь на Чекпойнт Фридрихштрассе — событие, абсолютно немыслимое еще несколькими часами раньше.

Гарри Гилмор, администратор американского сектора Берлина, позвонил своему коллеге из английского сектора:

— Как там у вас, Майкл?

— В нашем секторе полный бедлам,— ответил Майкл Бартон.

На Глиникер Брюкке — на мосту, где великие державы по сложившейся за последние тридцать лет традиции менялись шпионами,— восточногерманский пограничник нетерпеливо покрикивал на проезжающих мимо восточноберлинцев: «Aufschliessen. Aufschliessen!» («Открыто, открыто!»). Водитель «траби», еле различимый сквозь голубое облако удушливых выхлопных газов, окутывавшее эту чудо-машину, плача повторял: «Ikke greife mir am Kopf, ikk kanns nit begreifen. Heut nacht fahr ikk am Kudamm» («Я хватаюсь за голову, я не могу поверить. Сегодня ночью я проеду по Курфюрстендамм»).

Пожилая женщина подошла к западноберлинской Gedachtniskirche[362], опустилась на колени и потрясенно зашептала: «Хвала тебе, о Господи. Я столько мечтала об этом дне и не надеялась до него дожить».

Официантки из кафе «Москва», расположенного на аллее Карла Маркса, заказали в западноберлинском Kaffee Kranzler кофе и пирожные. Когда они захотели расплатиться восточногерманскими алюминиевыми монетами, управляющий замахал руками.

— Все за счет заведения. Ешьте Kuchen, сколько хотите.

Двое парней развернули рядом с Чекпойнт Чарли транспарант: «Herzlich Willkommen! Ab Heute Eintritt frei» («Добро пожаловать! С сегодняшнего дня вход бесплатный» ).

На какой-то момент движение застопорилось — группа Wessies кричала: «Wir wollen rein!» («Мы хотим войти!»), пытаясь прорваться на восток.

В городе царила полная анархия. Растерянный офицер полиции звонил бургомистру Момперу: «Beim Brandenburger Tor fangen die Verruckten an mit dem Hammer auf der Mauer herumzuldoppen» («У Бранденбургских ворот какие-то тронутые взялись за Стену с молотками» ).

И действительно, первые Mauerspechte («стенные дятлы») начали уже разрушать стену кирками, молотками и зубилами. Двадцатисемилетняя Утта Хепнер вооружилась увесистым молотком. После часа упорной работы она торжествующе вскинула над головой большой обломок покрытого разноцветными граффити бетона, тем временем дружок Утты, Фридль, отплясывал на стене ирландскую джигу — великолепный пример победы синих джинсов над грязно-зеленой военной формой.

По чьему-то почину на стену начали ставить зажженные свечи, вскоре крошечные язычки пламени слились в длинную светящуюся змею, заявляя всему миру: «Berlin ist frei!» — Берлин свободен.

Для тех немногих, кто собрался перед зданием ЦК СЕПГ, чтобы продемонстрировать свою неуклонную преданность прежним идеалам, часы показывали пять минут за полночь, их время безвозвратно ушло.

События этой выдающейся по своему значению ночи навсегда останутся в памяти тех, кто провел ее без сна на улицах Берлина. В 1789 году граждане Парижа снесли с лица земли Бастилию, символизировавшую для них тиранию и угнетение, через двести лет берлинские бюргеры по той же самой причине обратили свою ярость против ненавистной Стены.

Стену воздвигли руководители тиранического режима. Запад немало помог им, когда предпочел видеть в Берлине не немецкий город, а свой форпост в борьбе сверхдержав. Год за годом бессчетные президенты появлялись здесь, чтобы сделать очередное заявление и погрозить стене кулаком, а в итоге — лишний раз показать свое бессилие перед реалиями ядерного века. И хотя русские и американские танки стояли в двух десятках метров друг от друга, апокалипсического Берлинского кризиса так и не произошло, обе стороны явно предпочитали холодную войну горячей. Теперь же, когда стена рухнула, народы Европы могли вздохнуть с облегчением и приступить к построению нового, не столь взрывоопасного мирового порядка.

Die Mauer являлась не просто стеной, а монументальным символом тирании. Падение всех подобных монументов неизменно сопровождается шумом и треском. На этот раз грохнуло с такой силой, что было слышно в самых дальних уголках Земного шара (если, конечно же, можно говорить об уголках — шара).

История непременно отметит, что последняя битва сорокалетней холодной войны обошлась без кровопролития.

Падение Стены закрыло последнюю страницу эпохи коммунизма.

Ну, а если бы...

Ну, а если бы — восточногерманские пограничники так и ждали бы, пока начальство пришлет им приказ об изменении пропускного режима?

По мнению непосредственных участников событий, крайне сомнительно, чтобы die Volkspolize смогла остановить рвавшуюся на штурм стены толпу. Любая подобная попытка могла привести к массовому побоищу. Именно этого панически боялись как руководители восточногерманских коммунистов, так и их московские боссы.

А теперь о фактах

10 ноября, на заседании Народной палаты, депутат от СЕПГ Хорст Шидерманн обрисовал ситуацию весьма кратко и экспрессивно: «Es war als rutschten 40 Jahre Sozialismus ploztlich unter unseren Fussen weg» («Это было, словно сорок лет социализма неожиданно выскользнули из-под наших ног»).

21 декабря было опубликовано короткое официальное коммюнике: «Завтра в 15.00 состоится открытие Бранденбургских ворот. На церемонии, имеющей огромное значение для объединения народов обеих Германий, будут присутствовать бундесканцлер Гельмут Коль, президент ГДР Модров и бургомистр Вальтер Момпер».

9 марта 1990 года в Восточной Германии состоялись первые свободные выборы.

12 сентября четыре союзные державы официально отказались от своих оккупационных прав в Берлине.

И наконец, 3 октября 1990 года с берлинской ратуши зазвенел Колокол свободы, а над почти столетним берлинским Рейхстагом взвился флаг Объединенной Германской Республики. В этот же день флаг восточногерманских коммунистов отправился на хранение в Музей германской истории: Die Deutsche Demokratische Republik канула в прошлое, вместе со всей сталинистской империей, составной частью которой она являлась.

Германия стала единой.

Обновленная Германия начиналась в школах, на заводах и на городских улицах, и, что самое главное, она начиналась в людских головах. Людям нужно было привыкнуть к внезапно изменившейся ситуации. Немцы, пятьдесят семь лет стонавшие под гнетом одного из самых тиранических режимов, разительно отличались от своих соотечественников, построивших за это время могущественную промышленную державу. Перед страной стояли две труднейшие задачи: die Wiedervereinigung[363] и реконструкция. Новая Германия не могла себе позволить ни беззаботной эйфории, связанной с ее новой ролью в Европе, ни унылого пессимизма по поводу огромных затрат, предстоящих в ближайшем будущем, ей был нужен трезвый взгляд на реальность. Реконструкция Германии стала исторической необходимостью. Нация была уверена, что ей достанет и воли, и сил справиться со всеми грядущими трудностями.