Владислав Фолиев – Мои четыре слова о маме (страница 3)

Любовью окутывали меня не только родители, но и моя бабушка по папиной линии – Таисия Николаевна. Ей было 63, когда я появился в их семье. Она овдовела за несколько лет до этого. С мужем она познакомилась еще в университетские годы на какой-то конференции – оба были медики: бабушка училась на фельдшера, а дедушка – в ординатуре на невролога. Прожили они вместе почти сорок лет, но дедушку захватила сердечная недостаточность, от которой он вскоре скончался.

Я увидел ее впервые у порога квартиры: высокая, тучная, с аккуратно собранными в пучок седыми волосами, она держала в руках белый пакет с зеленой эмблемой, на дно которого был уложен испеченный ею «Наполеон» – самый вкусный «Наполеон» в моей жизни. С первых же минут я обманчиво почувствовал от ее крупного, грубого вида и больших старых рук с белыми потертостями какую-то настороженность, которая, впрочем, очень скоро разбилась о ее легкость и непосредственность, делающие из человека преклонного возраста настоящую драгоценность для ребенка. Она пригласила меня в зал, а родители прошли на кухню. Мы сели с ней на диван, и она, показывая мне мягкую улыбку на своем круглом морщинистом лице, спросила:

– Ну, чем ты увлекаешься?

– Люблю рисовать.

– Рисовать, значит, – повторила она со своим внимательным взглядом, – прямо как мама.

Я и вправду с ранних лет любил рисовать. В детском доме у меня был толстенький блокнотик, где я рисовал ручкой всяких животных, несуществующих существ и закрашивал их карандашами. Иногда рисовал дома, машины. Я помню, как на первой встрече с родителями на их вопрос, чем я увлекаюсь, я ответил то же самое, что и бабушке, и принес им этот блокнот. Думаю, этим своим увлечением отчасти я тоже привлек маму: она поняла, что между нами есть то, что может нас сблизить. И когда я стал жить с ними, она стала учить меня азам рисования.

– И кого же тебе нравится рисовать больше всего? – спросила бабушка.

– Не знаю, наверное, животных, деревья. Природу, в общем.

– А людей нравится?

– Они пока что плохо у меня получаются.

– Понятно. Ну ничего. Ты же будешь учиться рисовать их, не бросишь это дело? – спросила она, по-доброму улыбнувшись еще сильнее, и мне почему-то показалось, будто она ждет от меня какое-то остроумие.

В голове у меня пронеслось изречение, которое я слышал от какого-то взрослого: «Жизнь изменчива, все возможно», – но все же я решил пойти по известному мне пути, приятному для любого взрослого, и ответил:

– Не собираюсь. Буду учиться.

– Ну и славно, – сказала она, а затем стала расспрашивать меня о том, нравится ли мне здесь.

После нашего разговора я попробовал ее торт на кухне. Когда через пару дней торт закончился, я попросил у нее, чтобы она приготовила еще. А затем, когда закончился и новоиспеченный, – еще.

Я заметил, что люди стремятся к упрощению памяти о своих близких – они стараются свести ее к вещи, запаху, вкусу, звуку, одним словом, наделить ушедшую жизнь символом; это вовсе не плохо и не значит, что так мы избавляемся от важного человека в своем сознании: это всего лишь выход, щадящий путь после утраты, ведь жизнь, сконцентрированная в одном-единственном символе, кажется более осязаемой, благодаря такой ассоциации связь с общим прошлым становится отчетливее, отрывочные воспоминания скрепляются в нечто единое, последовательное, целое; чувствуя этот символ, ты чувствуешь и человека – резко, отчетливо.

Моим символом о бабушке стал ее «Наполеон». До сих пор я покупаю этот торт в разных местах: кондитерских, пекарнях, в обычных продуктовых магазинах, – но покупаю не с надеждой найти похожий и впасть в ностальгическую пропасть, а потому, что этот вкус прежде всего наши с ней дни, разговоры, – это она сама.

Родители часто оба были на работе, поэтому меня оставляли с ней. После нашего совместного обеда (я учился в школе в первую смену и приходил как раз в обеденное время) она любила рассказывать истории из своей жизни, которые, как мне казалось, никогда не могли закончиться. Несомненно, у нее был дар рассказчика, который с силой захватывал мое воображение и уносил в то время, где я никогда не был. В начале нашего с ней общения я испытывал особое, странное чувство: вот передо мной пожилой человек, который в моем воззрении был таковым всегда, но нет – оказывается, когда-то давно он был моего возраста, когда-то он впервые влюбился, когда-то он был моложе, быстрее, лицо его было подтянутее и чище. Эта мысль всегда увлекала, завораживала мое детское сознание, я был от нее в некотором недоумении и однажды спросил у нее: «Ба (я звал ее так), как ты себя ощущаешь?» Она посмеялась и спросила, что я имею в виду. «Ну, быть в таком возрасте, – продолжал я, – когда ты прожила столько событий». Улыбка ее сделалась менее живой, она немного задумалась, а затем сказала то, что я необъяснимо для себя почему-то очень хорошо запомнил: «Знаешь, ощущение такое, будто мне до сих пор лет двадцать. Когда ты дойдешь до этого возраста, тебе покажется, что ты впитал в себя все, что хотел, узнал то, что хотел, и сформировался как человек, как личность. Затем человек этот будет лишь стареть, изменяться внешне. Да, конечно, мы изменяемся внутренне и дальше, но то, что закладывается в нас на рубеже этого возраста, и будет нашей основой».

Пересказывала она мне и книги. С легкостью она заманивала меня к прочтению: рассказывала какой-нибудь рассказ, и для того, чтобы я прочитал его самостоятельно, она не раскрывала мне концовку. До этого я читал с малой охотой и только то, что требовали в школе, но теперь, когда я читал рассказы по бабушкиным пересказам, я стал проглатывать их один за другим: меня интриговало, как автор прописывает все то, что я услышал от нее. Я с уверенностью могу сказать, что именно она привила мне любовь к художественной литературе.

После нашего общения она включала телевизор, а я удалялся к себе в комнату, понимая, что настало время, чтобы каждый побыл наедине с собой. Бабушка негромко слушала развлекательные передачи или фильмы, а я должен был делать уроки. Частенько я откладывал это дело в долгий ящик и выполнял все на скорую руку, в последний момент перед ее «проверкой» – вместо этого я читал журналы, книги про животных, играл в игрушки, а иногда и вовсе уходил гулять, говоря ей, что осталось доделать совсем немного. Бабушка эту аферу, конечно же, понимала, но особо за нее меня не ругала, а говорила лишь, чтобы «когда она ушла, я все доделал, а не то родители надают ей по шее». Так мы и делали: она говорила родителям, когда те возвращались с работы, что я все сделал и она проверила, а я же на самом деле доделывал все позже, чаще перед сном или же на переменах.

Я хорошо помню день, когда ее не стало. Худший день моего детства в противовес тому, когда родители забрали меня из детского дома. Она должна была прийти в обед, но ни через час, ни через два ее так и не было. Папа позвонил мне в два часа дня и спросил, пришла ли бабушка. Получив от меня отрицательный ответ, очень скоро он позвонил мне снова и сказал, чтобы я вел себя осторожно, потому что бабушка не придет. А вечером, когда родители вернулись вместе, папа подошел ко мне и рассказал о том, что у бабушки случился сердечный приступ и спасти ее не удалось. Мне было 11.

Впервые я потерял близкого и понял, что человек, пребывающий в моей жизни не так много времени, может стать для меня одним из самых важных.

В 2009-ом, успешно сдав экзамены после школы, я прошел по баллам в университет в соседний город по специальности «Агрохимия и агропочвоведение» на очно-заочную форму. Грядущая «взрослая» жизнь вне родительского крыла манила меня, и уже после того, как я получил положительный ответ из университета на мои отправленные документы, казалось, для меня открывалась дверь к переменам, к еще большей степени моей свободы. Я предвкушал, что наконец мог взять под контроль свою жизнь, которая с самого рождения была вне моего контроля, – у меня появлялся выбор: я мог решать, чем мне заниматься, с какими людьми заводить знакомства. Мне было почти восемнадцать, я был открыт миру, хотел окружать себя чем-то новым и в этом порыве решил, что настало время найти свою биологическую маму.

Несмотря на то, что после усыновления я неизменно получал родительскую любовь, мысли о родной матери никуда не пропадали. Более того, с каждым годом они становились все тревожнее. Казалось, будто чем старше я становлюсь, тем старше становится она, и мы отдаляемся из-за этого еще дальше. Узнав в девятилетнем возрасте правду о том, что родительская любовь отлична от любви к девушке, моя глубинная детская жажда к родной матери, хотел я этого или нет, начала идти наружу, стремительно нарастать во мне. Теперь мне было недостаточно узнать одну лишь причину, из-за которой я оказался в детском доме: теперь я хотел быть любим ею – своей родной матерью. Я начинал верить, что вместе с ней моя жизнь станет полноценнее, в своих фантазиях я представлял, как мы познакомимся, как будем поддерживать друг друга, что об этом никто не будет знать, что мы сможем дать вторую жизнь нашей когда-то прерванной связи – связи между матерью и сыном. Та, которую я еще даже не знал, была для меня яркой звездой, спрятанной где-то в далеком, скрытом от глаз других месте, но я верил, что, как только я найду ее, как только ее свет начнет падать в мою сторону, я окончательно сброшу с себя то бремя, которое нес с самого детства, я пойму, кто я, и таким образом обрету покой.