Владислав Дергунов – Эхо смысла (страница 5)

Роберт молчал. В трубке было слышно дыхание молодого человека – быстрое, взволнованное.

– Послушайте, Андрей, – сказал Роберт наконец. – Я не хочу тратить ваше время. Наше издательство не работает с текстами, созданными при помощи нейросетей.

– Но я же создал! Я придумал сюжет, характеры, конфликты. Нейросеть просто… помогала.

– Если нейросеть помогала с текстом, то текст написан не вами. Или не полностью вами. Мы не можем издавать книги, авторство которых не принадлежит человеку.

– Но это же будущее, – сказал Андрей, и в его голосе прозвучало то же самое недоумение, которое Роберт слышал утром от Павла. – Все так делают. Я не понимаю, в чем проблема. Если книга хорошая, если ее будут читать…

– Проблема не в качестве, – перебил Роберт. – Проблема в том, что книга – это не товар. Это… это способ быть. Способ сказать: я был здесь, я думал, я чувствовал, я страдал, я любил. Если вы убираете из этого процесса человека, вы получаете симуляцию. А симуляция жизни – это не жизнь.

Андрей молчал. Роберт понимал, что его слова звучат старомодно, почти смешно в ушах молодого человека, выросшего в мире, где граница между реальным и искусственным стирается с каждым днем.

– Спасибо, что уделили время, – сказал Андрей наконец. – Я понял. Извините, что побеспокоил.

– Ничего. Удачи вам, Андрей.

Роберт положил трубку и почувствовал, как усталость накатывает на него тяжелой волной. Он не спал четыре часа, не ел с утра, кофе остыл еще в домашней чашке, а новая, которую он налил в издательстве, стояла нетронутой на столе. Он взял чашку, сделал глоток. Горько. Слишком горько. Анна всегда говорила, что он кладет слишком много кофе, но она все равно пила его таким, потому что любила горечь. Как и многое другое в их жизни, они делили эту горечь пополам, не жалуясь, не прося добавки.

Он думал об Анне, о том, как она сидела сегодня утром на кухне, с пустым взглядом, и говорила, что не знает, о чем писать. Он думал о том, что ее кризис был не просто творческим – он был экзистенциальным. Она потеряла голос в мире, где голоса перестали различать. И если она не найдет его снова, если тишина, которая поселилась в ее голове, станет постоянной, она потеряет себя. Не только как писатель, но и как человек, потому что писание для Анны было не профессией, а способом существования.

Он представил, что сказал бы Павел, если бы услышал эти мысли. Сын, наверное, усмехнулся бы и сказал: «Мама может писать с помощью нейросети. Она задает тему, нейросеть генерирует текст, она его редактирует. Это не делает ее менее писателем». Но Роберт знал, что это делает. Это делает ее оператором, а не творцом. Это превращает ее из человека, который рождает смыслы, в человека, который выбирает из предложенных вариантов. А выбирать из того, что уже существует, – это не творчество. Это потребление.

Он встал, подошел к окну, открыл его. Свежий воздух ворвался в комнату, пахнущий мокрыми листьями и бензином. Внизу, во дворе, Ирина Петровна выходила из машины, неся в руках хозяйственную сумку. Она увидела его, помахала рукой.

– Роберт Васильевич! – крикнула она снизу. – Я принесла пирожки. С капустой. Вы же не завтракали?

– Не завтракал, – крикнул он в ответ.

– Вот и хорошо. Сейчас поднимусь, чай поставим.

Он закрыл окно и улыбнулся. Ирина Петровна была единственным человеком в издательстве, который не спрашивал о планах, о кризисах, о будущем. Она приходила, делала свою работу – цифры, счета, налоги, – и кормила всех пирожками. В ее присутствии мир казался проще, устойчивее, понятнее. Возможно, потому, что она помнила времена, когда книги были просто книгами, а писатели – просто писателями, и никто не спрашивал, какая нейросеть написала текст.

Через пять минут она вошла в кабинет, поставила на стол сумку, извлекла оттуда пластиковый контейнер с пирожками, термос с чаем и две кружки.

– Садитесь, – сказала она, жестом показывая на стул. – Выглядите плохо. Не спали?

– Мало.

– Я так и знала. Анна звонила утром, сказала, что вы ушли расстроенный.

– Анна звонила?

– А как же. Сказала: «Присмотрите за ним, Ирина Петровна, он себя не бережет». Вот я и присматриваю.

Она налила чай, подвинула пирожки. Роберт взял один, откусил. Капуста была сладковатой, тесто – мягким, тающим. Домашние пирожки, такие, какие пекла его бабушка, когда он был маленьким. У Ирины Петровны были золотые руки, и она знала, что единственное лекарство от уныния – это простая, честная еда.

– Вы сегодня кого-то ругали? – спросила она, садясь напротив.

– Нет. Почему вы спрашиваете?

– Выглядите так, будто ругали. Или сами себя ругаете. Это хуже.

Роберт усмехнулся. Ирина Петровна умела говорить то, что думала, без обиняков, и эта прямота в последнее время казалась ему единственным островком искренности в мире, где все говорили на языке дипломатии и маркетинга.

– Звонил молодой писатель, – сказал Роберт. – Предлагал рукопись, написанную с помощью нейросети. Я отказал.

– Правильно сделали, – сказала Ирина Петровна. – Это не книга.

– Вы так думаете?

– Я не думаю, я знаю. Я сорок лет работаю с книгами. Книга – это когда человек мучился, страдал, искал слова, переписывал, рвал, начинал заново. А машина не мучается. Машина не страдает. Машина не знает, что такое – не спать ночами, потому что не можешь найти нужную фразу. Она просто… считает.

– Но если результат тот же?

– Результат не тот же. Вы же редактор, Роберт Васильевич. Вы чувствуете разницу. Возьмите любую книгу, написанную до того, как эти ваши нейросети появились, и любую, написанную сейчас. Чувствуете?

Роберт подумал. Он действительно чувствовал разницу, хотя не мог описать ее словами. В текстах, сгенерированных нейросетями, было что-то гладкое, ровное, лишенное шероховатостей. Они были правильными. Слишком правильными. В них не было той неровности дыхания, того сбоя ритма, который выдает живое присутствие.

– Чувствую, – сказал он.

– Вот и я чувствую. А если чувствуете, значит, вы живой. И пока вы живой, вы будете отличать живое от мертвого. И не важно, что говорят эти… как их… алгоритмы.

Она махнула рукой, показывая, что думает об алгоритмах. Роберт посмотрел на нее и впервые за день почувствовал что-то похожее на спокойствие.

– Спасибо, Ирина Петровна, – сказал он.

– За что?

– За пирожки. И за… за то, что вы есть.

Она улыбнулась, встала, поправила платок на седых волосах.

– Я всегда есть, Роберт Васильевич. И пока я есть, вы будете есть горячие пирожки. А там, глядишь, и все наладится. Не может быть, чтобы доброе дело пропало. Не может быть, чтобы книги, написанные живыми людьми, стали никому не нужны. Люди всегда будут хотеть слышать другой голос. Не машину, которая все знает, а человека, который ищет. Потому что мы все ищем. И тот, кто нашел, может нам подсказать дорогу. А машина… что она может подсказать? Она сама никуда не идет.

Она вышла из кабинета, оставив после себя запах пирожков и чая. Роберт сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь. В словах Ирины Петровны было что-то древнее, почти библейское – уверенность в том, что правда не может исчезнуть, что она переживет любые технологии, любые кризисы, любые смены эпох. Он не знал, разделяет ли он эту уверенность. Но ему было приятно, что кто-то ее разделяет.

Часа через два, когда Роберт разобрал половину почты и сделал несколько необходимых звонков, его телефон снова зазвонил. На этот раз звонила Анна.

– Как ты? – спросила она.

– Нормально. Ирина Петровна накормила пирожками.

– Я знаю. Я ее попросила.

– Догадался.

– Роберт… я хотела тебе сказать. Я сегодня утром была не совсем честна.

– В чем?

– Я сказала, что не знаю, о чем писать. Это не совсем правда. Я знаю, о чем хочу написать. Я боюсь.

– Чего?

– Я боюсь, что то, что я напишу, будет хуже, чем то, что пишут нейросети. Я боюсь, что мой роман – моя последняя книга, единственная, которая имеет значение, – будет выглядеть старомодной, медленной, ненужной. А их тексты – быстрые, яркие, идеально выстроенные – будут казаться лучше. И я не знаю, смогу ли я с этим жить.

Роберт слушал. В голосе Анны не было истерики – была усталая, взрослая боль человека, который понимает, что его время может уходить, и не знает, как с этим примириться.

– Знаешь, что сказала Ирина Петровна? – спросил он.

– Что?

– Она сказала, что люди всегда будут хотеть слышать голос человека, который ищет. А машина – она не ищет. Она находит, но она не ищет.

Анна молчала.

– Я думаю, она права, – продолжил Роберт. – Твой роман может быть медленным. Он может быть неидеальным. В нем могут быть шероховатости, повторы, моменты, когда ты сама не уверена, куда ведешь читателя. Но это и есть то, что делает его живым. Живое не бывает идеальным. Идеальное – это мертвое.

– Ты правда так думаешь? – спросила Анна, и в ее голосе появилась слабая, робкая надежда.

– Я не думаю. Я знаю. Я редактор. Я читаю тексты двадцать лет. И я всегда отличал живое от мертвого. Твои тексты – живые. И пока я жив, я буду их отличать. Не важно, сколько нейросетей напишут идеальных романов. Они будут мертвыми. А твой – живым. И читатели это чувствуют. Может быть, не все. Может быть, не сразу. Но те, кому это важно, – они чувствуют. А для остальных… для остальных есть идеальные романы. Пусть читают.

Анна засмеялась. Смех был тихим, но в нем не было горечи – только удивление и благодарность.