Владислав Бахтин – Дорогой читатель. Заметки на полях (страница 7)
Чехова как драматурга продуктивно сравнить с Ибсеном и его аналитической драмой.
Норвежец сначала рисует некоторую реалистичную картину вроде бы устойчивого быта небольшого тщательно выбранного общества, в которой все элементы логичны и правдоподобно объясняют себя и друг друга.
А потом берет зрителя за ручку и, добавляя и поясняя некоторые единичные детали на холсте, ведет его, строго определенным путем, к катарсису: связная картина на глазах рассыпается в прах, и сквозь наступивший рукотворный хаос взбесившихся вещей, как в известных оптических фокусах, проступает образ иной реальности, более правдоподобной, чем изначальная. И потому – нестираемой.
Ибсен оперирует шаблонностью и, следовательно, шаткостью мировосприятия типичного обывателя с тем, чтобы утвердить все те же шаблоны, но более правильные, прогрессивные.
Чехову плевать на прогресс и правильность. Он ничего не объясняет и никого никуда не ведет за руку.
Ему интересна сама игра с восприятием увиденного или прочитанного, игра с теми, кто будет смотреть или читать.
Чехов не разгадывает собственные загадки и шарады, как в пошлом детективе, а намеренно оставляет двусмысленные знаки.
Его тексты в чем-то подобны Гераклитову огню, как нетождественная самой себе тожественность, вечно изменяемая и изменяющаяся, как ткущий сам себя лабиринт.
Но лабиринт мертв, пока в нем никто не блуждает.
Уязвимость Чехова в том, что ему нужен не обычный зритель или читатель, а пользователь, то есть тот, кто готов участвовать в представлении, кто сам включится в игру.
В этом смысле Чехов удивительно современен, его пьесы обогнали время больше, чем на сто лет. Они как компьютерная игра, сделанная еще задолго до того, как были изобретены компьютеры, но в предчувствии их неизбежного появления.
Прикладное мироведение
В первом варианте «Чайки» содержались очень интересные намеки и пояснения, которые после провала пьесы в Александрийском театре и серьезной правки текста Чеховым совершенно исчезли.
Например, философствования Медведенко, вроде этого: «И прежде чем Европа достигнет результатов, человечество, как пишет Фламмарион, погибнет вследствие охлаждения земных полушарий».
На первый взгляд кажется, что фраза эта действительно ни к селу, ни к городу, и, по сути, не нужна, так как ничего не добавляет действию (что Медведенко рассудительный дурак – ясно было и без нее, а уточнение градуса его глупости излишне, так как в дальнейшем ни на что не влияет).
Но вспомним тест треплевской пьесы.
Земля остыла, человечество погибло и стало: «Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно. Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни».
Та же самая медведенковская фламмарионовщина, только вид сбоку и в псевдо поэтической обработке.
Вот и отличный повод для сближения Треплева и Медведенко: Фламмарион, загадочное мироведение, «научно-популярные» статьи для детей младшего школьного возраста, которыми трудно не увлечься, будучи избалованным барчуком без определенных занятий или сельским учителем из глубинки, и, конечно же, люди доброй воли, сеющие разумное, доброе, вечное.
Видимо на почве любви к истине в одном из собраний ложи «мироведов» (мироеедов, ведь Земля благодаря их неусыпному попечению в итоге гибнет) они, скорее всего, и познакомились.
Еще один знак. Даже не непонятый, а лишний, ненужный, мешающий. И, в конечном счете, потерянный (как и сказка о волшебной принцессе Маше – девочке из цветка, и еще многое).
Правку текста Чехов делал с подачи известного Суворина (кстати, масона): мол, слишком сложно заворачиваете Антон Палыч, люди не понимают, попроще нужно, попроще.
Проблема была в том, что в механизме пьесы не было избыточных деталей, и когда ее слегка «исправили», выкинув «лишнее», сразу появились провисающие «абсурдизмы».
Фраза Медведенко неявно (в расчёте на внимательного зрителя или читателя) указывала на определенный сегмент предыстории двух героев. Когда ее не стало, из фундамента «Чайки» словно вынули один камень.
Да, небольшой и без видимых последствий для всего здания, но все же.
Чехов не делает простых вещей.
Семья Медведенко
Вот еще микроскопическая деталь, для понимания тяжести и глубины чеховских текстов.
Медведенко дважды в течение пьесы упоминает свою семью.
В первом действии: «Это в теории, а на практике выходит так: я, да мать, да две сестры и братишка, а жалованья всего 23 рубля».
И в четвертом: «У меня теперь в доме шестеро. А мука семь гривен пуд».
Что-то не сходится.
«Я, да мать, да две сестры и братишка» – это пять человек. Через два года к ним добавляются жена и ребенок. А в доме – лишь шестеро.
Кто-то пропал, не находите?
Если Медведенко прибедняется (а он прибедняется), то ему, чтобы усилить эффект, нужно брать количеством голодных ртов (что он и делает в самом начале), и нет смысла вычеркивать кого-то из списка домочадцев.
Семерых как-никак жальче при такой дорогущей муке.
Вспомним теперь слова Маши, которые она, пьяная, в отчаянии бросила Тригорину и Заречной в третьем действии, когда жребий был брошен и судьба решена: «Его (Медведенко) жалко. И его мать старушку жалко».
А ведь потеряли старушку-то на ухабах.
Умная видать была мама у Семена Семеновича. Все поняла про невестку и сына. Не вынесла позора.
А Медведенко, что и говорить, – хорош, женился на перспективной девушке, а она взяла и съела его маму.
Мрия.
От кого, кстати, ребеночек у Маши в четвертом действии?
«Поэт»
Однажды Маша дает невольную, но точную характеристику творчеству Треплева.
«Когда он сам читает что-нибудь, то глаза у него горят и лицо становится бледным. У него прекрасный, печальный голос; а манеры, как у поэта».
Вот это – «манеры, как у поэта» и есть суть Треплева, которую верно прочувствовала проницательная Маша.
Он копирует оболочку, форму, жест. Вживается в роль. Он почти поэт. Без пяти минут гений. Не хватает (как ему кажется) лишь детали, штриха, чернеющей тени от мельничного колеса и блеска горлышка разбитой бутылки. Мелочь, которую так легко разменять.
Но, как и всякий, даже самый гениальный актер, Треплев в конечном счете остается лишь актером.
За маской манер – пустота гримерной.
Что его пьеса? Масонская чушь, поданная как откровение новомодного символизма в нечеткой оправе антитеатра – еще одной идеи, подсмотренной во французской книжке.
Убойный коктейль из Фламмариона, Верлена и Мопассана. Взболтать, но не смешивать.
Готово. Можно подавать.
Но в последний момент некстати забилось сердце, дрогнули руки, поднос выскользнул, и содержимое бокалов вылилось на землю.
Человек не выдержал момента.
Так что и актер из Треплева тоже никакой, для деревенских постановок.
Побег
Нина: «Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема… боятся, как бы я не пошла в актрисы…».
Надо признать, что они довольно странно не пускали ее в актрисы.
Несмотря на опасную близость зла, взяли и уехали на три дня в Тверь, предоставив дочери полную свободу.
Или не замечали ее подозрительно долгих одиноких прогулок у озера.
Или не предприняли решительных действий сразу после ее побега, когда непоправимое еще не случилось, и был еще шанс все исправить и вернуть Заречную домой.
Несколько пощечин от отца привели бы ее в чувство, истерика скоро прошла, а скорое замужество перечеркнуло бы все пересуды.
Когда же им действительно стало нужно оградиться – кругом усадьбы были расставлены сторожа, так что дух богемы, в виде Заречной, уже никак не мог проникнуть в их уютный мещанский мир.
Просто и эффективно.
Так почему же с самого начала они не могли поступить точно так же, чтобы защитить дочь?