Владислав Бахтин – Дорогой читатель. Заметки на полях (страница 4)

Что если Епиходов это не рассеянный и расслабленный русский дурачок, а злой волевой человек, жестко контролирующий каждое свое действие и скрупулёзно оценивающий реакцию публики (не в зале, а на сцене, в моделируемой Чеховым жизни) на него.

Человек, надевший маску и добросовестно играющий роль шута при дворе, который создает комичные ситуации, а не попадает в них.

«Ты, Епиходов, очень умный человек и очень страшный; тебя должны безумно любить женщины. Бррр!».

Это ведь по его приказу стали рубить сад еще до отъезда бывших хозяев. Мог бы повременить и обождать, когда Лопахин уже уехал, но не стал, показал зубы: вот вам, получите.

Его обычно сравнивают с Яшей, в пользу последнего, не понимая, что лакей просто русский дурак, попавший в фавориты, и оттого ставший хамом.

Но Яша через год после финала пьесы станет клошаром на парижской помойке.

А Епиходов будет проворачивать такие дела, от которых и сам Лопахин будет покрякивать.

И добрая шутиха

Столь же нарочитая и абсурдная необязательность Шарлотты как персонажа вроде бы реалистической пьесы обычно не замечается.

Она делает цирковые номера – и этого оказывается достаточно, чтобы без вопросов оказаться на театральной сцене (ну а как вы хотели, это же комедия, поэтому клоуны должны смешить зрителей, иначе непонятно, за что деньги уплочены).

Однако вопросы есть. Например, такой.

Вот есть старый холостяк Гаев, очевидно, любитель сладкого и пряного, такого знаете на вкус немного специфического, может быть даже, чем черт не шутит, французского, в молодости наделавший много глупостей.

И в его (ну почти его, сделаем скидку) доме живет странноватая и никому особо ненужная особа – давно отцветшая некрасивая незамужняя дама, да еще и без паспорта.

Вроде бы она гувернантка, но не совсем, потому что все дети давно выросли и в уходе не нуждаются, да и нет денег, чтобы ей платить, да и по совести сказать, какая же она гувернантка – из цирка клоунов, чтобы барышень воспитывать, не берут.

Но ведь вот же она – живет, ест, пьет, фокусы показывает.

Зачем? Почему? Кто позволил?

И какой из всего этого можно сделать вывод?

Многого мы еще об Антоне Палыче и его пьесах не знаем.

И не узнаем.

Да.

НА ПОЛЯХ «ЧАЙКИ»

Первая ремарка

Янтарная броня спрессованных за столетие филологических слюней, в которой, подобно доисторической мухе, навечно распят мёртвый текст мёртвого автора.

Что читаю я, когда читаю Чехова? Можно ли вообще читать Чехова в подлиннике, as is, жертвенно пробуя на вкус соль смысла из его текстов?

Или причащение возможно только в форме фарса, как бы сквозь мутное стекло корявого перевода на современный русский, выполненный заботливыми критиками, дурными спектаклями, школьными учебниками и вообще всей этой государственной культур-машинерией, неумолимо проталкивающей на поверхность простой и до боли ясный тезис: Чехов мертв.

Уже в первой ремарке первого действия есть некоторая странность, издевательская царапина на гладкой поверхности классического текста, который по идее давно должен быть отполирован до неприличного блеска быстрым и мягким скольжением миллионов внимательных языков и глаз.

«Широкая аллея, ведущая по направлению от зрителей в глубину парка к озеру, загорожена эстрадой, наскоро сколоченной для домашнего спектакля».

«Наскоро сколоченная эстрада» – знак в чеховском стиле, вроде желтых ботинок Лопахина или щегольского галстука Войницкого, за которым должны последовать криво прибитые доски, щели в полу уродливой сцены, похожей на огромный скелет давно вымершего животного, стыдливо прикрытой занавесом, и ощущение, ощущение ненужности и выморочности происходящего.

(Злосчастная деревянная сцена может служить первой мерой испорченности театральных постановок.)

За несколько минут до начала спектакля что-то еще не готово. Все делается настолько наскоро, что слышится стук топоров. Прорыв. Работа кипит, и за спешкой сильнее проступает слабость.

Здесь чеховский перекресток: можно выбрать какая.

Или спектакль, который вот-вот начнётся, это презрительная милостыня «режиссеру», сделанная только за тем, чтобы указать место, свое и того, кто ее получает – жалкого нищего. Работников и времени ему дали в обрез, ровно столько, чтобы успеть, но не раньше, с запасом, а так чтобы нервничал и волновался, помнил и понимал о себе правильно.

Или же происходящее – сделанная на коленке импровизация в стиле «я вам покажу» по мотивам обиженного самолюбия молодого «гения», его же горячечной злости и (какая удача) буквально позавчера прочитанной модной французской книги.

Так в сумерках еще не начавшейся пьесы, намеком обозначается некоторая схема, как бы метасюжет, на который зритель или читатель может обратить внимание, а может пройти мимо, потому что лениво или же просто не заметив.

Чехов – хоть и мертвый, но добрый («добрый»), потому что дает мне право выбора, как то древнее божество, которое не говорит и не утаивает, но подает знаки.

Нуар

Злые языки утверждают, что первые две реплики «Чайки» являются чуть ли не цитатой из «Милого друга» Мопассана.

Вот нужный отрывок из романа в современном переводе:

«Когда они приехали, г-жа Вальтер сидела одна в маленьком будуаре, отведенном для интимных приемов.

Она была вся в черном, с напудренными волосами, что очень ей шло. Издали она казалась старой, вблизи – молодой, и для наблюдательного человека это был пленительный обман зрения.

– Вы в трауре? – спросила Мадлена.

– И да, и нет, – печально ответила она. – Все мои близкие живы. Но я уже в таком возрасте, когда носят траур по собственной жизни. Сегодня я надела его впервые, чтобы освятить его. Отныне я буду носить его в своем сердце».

Пусть Маша подражает г-же Вальтер, когда ходит в черном и отвечает на вопрос Медведенко: «Это траур по моей жизни. Я несчастна».

Но что это значит?

Изначальный сюжет прост.

Жена влиятельного политика и финансиста, г-жа Вальтер была соблазнена ловким молодым человеком, который делал свою карьеру, что называется, через постель.

Доверчивые жертвы называли его: «милый друг». Он в ответ без сожаления бросал их, после того как они давали ему необходимое: информацию, деньги, власть. Эта участь постигла и г-жу Вальтер.

Стертое буржуазное существование обесценивает праведность. Механическая набожность убивает Бога. Г-жа Вальтер вела такой правильный, но серый образ жизни, что первая встреча с грехом показалась ей посещением рая. Жизнь обрела цвет. Слова – смысл. Сердце – боль.

Когда молодой любовник бросил ее – все было кончено. Она была слишком труслива, чтобы пойти ва-банк и завести новый роман, пусть и за деньги, но и слишком стара, чтобы рассчитывать на бескорыстную любовь какого-то нового пылкого юноши, с которым она могла бы обрести свой маленький потаенный кусочек счастья.

Молодой негодяй зажег в ней огонь. Она не могла поддерживать его. Пламя скоро должно было погаснуть. Отсюда – траур по потерянной (параллельной и грешной) жизни, наличие которой случайно открылось ей.

Но Маша? На что такое она намекала глупому как пробка Медведенко (и не только ему)?

Выходит, что с точки зрения Маши Треплев – шаромыжник (прекрасное русское слово, которое хорошо передает сам тип расчётливого пройдохи Дюруа – того самого «милого друга»), который обманул ее.

Не «милый», но «дорогой» друг. И это – своеобразное представление главного героя пьесы, который вот-вот должен появиться на сцене.

Человек – загадка

А ведь Медведенко в пьесе вызывающе случаен. Необязателен. Необъясним.

Все действующие лица «Чайки» имеют простую и ясную причину, по которой они находятся или бывают в имении Сорина, причину, заданную их социальной ролью: член семьи владельца, член семьи приказчика, давний любовник (почти муж) матери главного героя, доктор, работники, слуги.

Все, кроме Медведенко, у которого есть внутренний мотив, чтобы появляться там («любовь»), но нет связной истории, объясняющей его появление.

Что нищий учитель сельской школы, делает в поместье пусть бывшего, но крупного чиновника? Как он оказался там? Кто ввел его в небольшое замкнутое общество и познакомил со всеми?

В каноническом тексте пьесы прямых ответов на эти вопросы нет.

Кроме многословного начала, когда Медведенко рассказывает о своей любви Маше в форме жалоб на бедственное положение, его роль до начала четвертого действия, сводится только к стоянию на сцене, перекатыванию коляски Сорина да нескольким глупым фразам, брошенным точно в пустоту, которые никто из прочих героев как бы не слышит.

Хотя он все время находится где-то рядом, о нем не вспоминают, не задают вопросов, не ведут диалог.

Все выглядит так, словно Медведенко не существует для окружающих.

Отчуждённость – вот слово, занятое из словаря экзистенциалистов, которое верно описывает его положение. Посторонний. Чужой. Человек ниоткуда.

Но ведь так не бывает. Реализм и абсурдная (но такая удобная) случайность несовместимы. Герои Чехова должны жить в правильном трехмерном мире, где действует сила тяжести, Солнце встает на востоке и садится на западе, лошади кушают овес и сено, а Волга впадает в Каспийское море.

Где же та пуповина, которая связывает жизнь Медведенко с реальностью сюжета, где корни, из которых он мог прорасти в доме Сорина, не разрушая правдоподобия происходящего?