Владислав Бахревский – Шахир (страница 24)
— Садись за дастархан, зови людей.
— В другой раз, шахир! Мы поели два часа назад. Путь у нас далекий и опасный.
— Где ты теперь живешь?
— В дороге живу, Махтумкули. Вожу караваны. Дорога у нас длинная с тобой, обо всем расскажу. Ты в Исфаган?
— В Исфаган.
— И наш караван в Исфаган.
Обнял Махтумкули еще раз своих детей, Акгыз, обнял прибежавшую проводить сестру Зюбейду, попрощался с родными, с Бузлыполатом, со всеми, кто пришел к его кибитке. Положил хурджуны на коня, и ускакали они с Гюйде, с товарищем детства, догонять караван.
Вдоль дороги тесно росли тополя, и дорога, укрытая густой тенью от высокого летнего солнца, была оазисом прохлады посреди зеленой, возделанной, но душной, не продуваемой ветрами равнины. Невысокие горы стояли кольцом. Они были то ли очень старые, успокоенные, сглаженные временем, то ли еще очень молодые, невыросшие. Казалось, что по всему горизонту идет караван одногорбых верблюдов.
А что же это такое? — воскликнул Махтумкули, показывая на сверкающие небесной глазурью толстые башни. Они, словно шахматные пешки, стояли в строю, и чудилось: вот-вот из-за горизонта потянется рука исполина и сделает следующий ход.
— Это — голубиные башни, — ответил равнодушно Гюйде. Он уже несколько раз был в Исфагане и ничему не удивлялся. — Персы поля голубиным пометом удобряют. Ближе подъедем, увидишь, голубей здесь — тучи.
— Я слышал: Исфаган называют Несфи́ Джаха́н, что значит „полсвета“, — сказал Махтумкули, нетерпеливо поднимаясь на стременах.
— А он и есть полсвета. Вон, видишь, в башне как голуби тесно сидят. Исфаган — голубиная башня для людей.
В городе Махтумкули распрощался с Гюйде. Купцам не понравились исфаганские цены, и караван, после короткого отдыха, отправился в город Йезд. Остаться одному в чужой стране было страшно, но жажда познания победила страх.
— Беден разум мой, и воображение мое как переметная сума нищего.
Так сказал себе Махтумкули, стоя на Мейдан-шах — главной площади Исфагана.
Площадь была четырехугольная, в длину, наверное, больше полутора тысяч шагов. С двух сторон площади каналы и деревья, на самой площади сияли гладью вод бассейны, били фонтаны, благоухали цветники. В центре стоял шест с золоченым яблоком — мишень для стрельбы из лука.
— Эрем! — сказал вслух Махтумкули.
Эрем — одна из восьми частей рая. Его создал богоборец Шетдат. Аллах сразил непокорного прежде, чем тот успел войти в свой сад. Но Эрем был таким чудом, что Аллах присоединил его к райскому саду.
Площадь Мейдан-шах обрамляли дворцы, порталы, мечети и двухъярусные стены с нишами. Ниши были превращены в лавочки, здесь торговали всякой всячиной, сладостями, пряностями, розовой водой.
Северную сторону площади венчал портал базара, южную — Шахская мечеть. Она уходила в небо на пятьдесят метров, но, соразмерная и нарядная, не была каменным холмом, а была продолжением неба на земле.
Главные ворота Шахской мечети горели золотом, серебром, цветной глазурью.
Если стоять к мечети лицом, слева — мечеть шейха Лот-фоллы, справа — дворец Али-Капу. Они друг против друга, но не в центре площади, а ближе к Шахской мечети, сами великолепие, и все-таки всего лишь преддверие главного чуда.
Махтумкули переступил порог Шахской мечети, придавленный ее величием.
В мечети было почти пусто, а между тем, охватив глазами группки людей, Махтумкули понял: в зале находится никак не меньше сотни, а то и полутора сотен человек.
Кто-то встал на место, отмеченное на каменном полу белой плиткой, произнес изречение из Корана.
Человек произносил слова шепотом, но голос был слышен во всех углах огромного зала.
Залов было несколько, каждый имел свой цвет и был предназначен для молений по сословиям. Зал для шаха и его семьи оказался совсем небольшой, с оранжевыми стенами.
Прочитав молитвы, Махтумкули поднялся с колен и пошел мимо дворца Али-Капу поглядеть исфаганский базар.
Будто добрый джинн отворил перед ним пещеру, полную сокровищами. Базар, которому и конца-то не было, походил на пчелиные соты, полные меда. Сверкали бронза, парча, золото, драгоценные камни.
Мастера творили здесь же, возле своих лавочек: чеканили, наносили узоры, рисовали, плавили, вытягивали золото и серебро в тончайшие нити.
Блюда, оружие, щиты, панцири, тонкогорлые кувшины, кубки, чаши. В книжной лавке художник рисовал на пустой странице миниатюру: прекрасную деву в розовых, как облако, одеждах — не женщина, птица счастья.
Махтумкули прошел по всему базару, не останавливаясь ни у одной лавки, шел, поглядывая направо и налево. Шелка, ткани, атлас, полотно, меха, обувь, барханы одежды. Опять лавки ювелиров, опять посуда, ковры. Ковры с ор-каментом, ковры — цветники, „звериные“, где между деревьями, оскалив пасти, прятались львы, тигры, скакали джейраны, на ветках деревьев сидели яркие птицы. А вот ковры „с. охотой“. Здесь мчались всадники со сворами гончих, от всадников убегали пантеры, барсы, олени. И всё это как волшебный узор.
Один купец подскочил вдруг к Махтумкули, показывая голубой парчовый халат, украшенный золотыми листьями и сценой: батыр с кинжалом за поясом поднял огромный камень и метит в дракона, извергающего из пасти огонь.
Махтумкули отстранил от себя торговца и, быстро пройдя через базар в обратном направлении, вышел на Мейдан-шах и по левой стороне площади пришел в мечеть Лотфоллы. Словно само небо, полное звезд, опрокинулось над ним. Звезды эти, казалось, были в движении, они взлетали со стен на купол и, набирая ослепляющую скорость, взмывали в зенит, где от звезд становилось тесно, но и там они сжимались и сжимались, и вдруг — провал. Пронзительно-темный круг… И тут глазам чудилось другое — звезды льются вниз, из этой черной бездны.
Махтумкули вышел из мечети и сел на землю под тенистым деревом над арыком.
Жил, двигался, шумел базар, гул человеческой речи сплетался с шорохами листвы, с переплеском быстрых струй в арыке, с гомоном птиц на куполах мечетей, и Махтумкули казался себе ребенком. Только в детстве так же, как теперь, радовалось сердце. Радовалось не тому, что чего-то достиг, кто-то возвысил его словом или наградил дорогим подарком, а тому только, что он живет. Слышит, видит, удивляется. Вот довелось оказаться посредине великого города, где великие зодчие из глины сотворили дворцы и мечети. Из трав и минералов добыли краски, и купола мечетей снаружи спорят ослепительной голубизной с полуденным небом, а изнутри со звездным небом ночи.
От удивительной радости сердце у Махтумкули билось так сильно, что стало ему страшно: сердце вот-вот разорвется или выскочит из груди.
Тогда он поднялся с земли и пошел, пошел, чтоб в движении унять бурю, сотворенную созерцанием красоты в его душе.
Дворцы скоро кончились.
Улочки становились тесней, извилистей. Благоухание садов сменилось стойким, тяжелым запахом бедности. Есть такой запах. Махтумкули, успевший пройти Среднюю Азию из конца в конец, знал его.
И стало ему вдруг горько. Ну как же так? Люди сумели вознести в само небо чудо-купола и не смогли одолеть нищету.
Здесь, на окраине прекрасного, как сладкий сон, города, даже лица у людей были другие. В глазах голодный огонек, щеки впалые, груди впалые, согбенные спины седобородых…
Махтумкули вышел на реку. Гюйде говорил ему, что реку в Исфагане называют Зендеру́д.
Для Махтумкули все реки были родные, они будили воспоминания о Сумбаре, но Зендеруд не обрадовал шахира.
Большой город погубил большую воду. Пожалуй, и коня напоить из такой реки опасно, как бы не подохла скотина. Не река — сточная канава, чего она только не несет. По берегам сплошь мусорные кучи.
Махтумкули, опечаленный, медленно и бесцельно брел вдоль реки.
Буря в нем затихла. Из утихомиренной круговерти выныривали мысли, Махтумкули разглядывал их, словно они были чужие, разглядывал, но отпускал от себя, и они тонули в пучине.
Впереди поднимался над рекой мост. Мост держался на толстых, словно голубиные башни, кирпичных колоннах. Таких колонн было тридцать.
— Да это же Си-о-Се Поль — мост тридцати опор! — вспомнил Махтумкули рассказы Гюйде об Исфагане.
На опорах внизу, у воды, и вверху, по бокам проезжей части, были устроены площадки. На некоторых, расстелив ковры, сидели, пили чай или курили кальян люди в богатых одеяниях.
Махтумкули взошел на мост, отыскал свободную площадку и сел прямо на кирпичи.
Он поглядывал на город, на прекрасную дорогу, на груженные снедью и товарами арбы, проходившие по мосту, и опять на голубые купола мечетей, на тоненькие минареты, на башни дворцов.
Этот город — словно бесчисленные песни о Гер-Оглы[48]или дастаны Саади[49] и Джами[50], собранные в одну огромную книгу, только вместо строчек — дворцы и мечети, и просто дома, и фонтаны, и мосты, и сады.
И вспомнилась Туркмения.
Кибитки. Каменные трубы мельниц вдоль Сумбара. Плохо слепленные из глины гробницы святых.
„Почему народы живут так непохоже? Почему одни смогли выстроить Исфаган, а другие, чтоб сложить хороший мазар, зовут мастеров из другой страны?“
И его осенило вдруг:
„Вот в чем ответ. Чтобы построить Исфаган, чтобы построить улей, нужно собрать в него тысячи и тысячи пчел. Нужна общая работа. Нужна работа собравшихся в одно место многих тысяч людей, только тогда и поднимутся мечети, дворцы, побегут арыки вдоль улиц, зацветут розы, а в розовых кустах поселятся соловьи. И все это будет достоянием немногих. Те, кто сотворит чудо, для себя выстроят лачуги“.